Однако, услышав о Кольмаре и Страсбурге, он почуял ловушку.
Его отдых пролетел быстро, но приятно. Уезжая, он полушутливо-полусерьёзно сказал Маргарите:
— Мой отец заметил мне, что я умею только убивать. Посвяти мне одно из твоих прелестных стихотворений, если Господь позволит мне искупить вину хотя бы за одного замученного француза.
Маргарита склонилась к нему и прошептала:
— Мой принц, лучше за двух! — И, обняв его, добавила: — Береги себя под стенами Кольмара и Страсбурга.
Он не рассказал своей бледной маленькой жене, что отнюдь не намерен идти ни на Кольмар ни на Страсбург — она вполне могла бы вставить эти сведения в какую-нибудь балладу, предназначенную для беззаботных щебетуний-камеристок. Он погладил её по щеке:
— И пусть, когда я вернусь, здесь повсюду цветут розы.
— Если ты обещаешь вернуться.
— Я всегда возвращаюсь. Скажи мне, шотландская принцесса, ты можешь подобрать французскую рифму к немецкому городу Страсбургу, — ему хотелось, чтобы она не сомневалась, что он отправляется именно туда.
— Только не к немецкому — Страсбург, — гордо ответила она, — а к французскому — Страссбур. Я знаю прекрасную рифму — l’amour.
Людовик поцеловал её на прощание. Он был очень доволен. Когда-нибудь эта шотландская принцесса станет замечательной королевой Франции.
Глава 18
Через коронные земли, лежащие в долине Марны, «мясники» прошли относительно спокойно, не дав воли своим разнузданным инстинктам. За Марной начиналось герцогство Лотарингия, которое вечно колебалось, словно маятник, между Францией и Бургундией, находясь в феодальной зависимости от обеих и постоянно выжидая, откуда подует ветер, особенно теперь, после того как английская угроза на какое-то время исчезла. В Лотарингии Людовик вздёрнул на виселицу одного «мясника» за кражу цыплёнка. Не следует ссориться с Бургундией из-за цыплёнка, особенно когда на чашу весов брошена судьба всей провинции, когда твой собственный отец готов придраться к чему угодно, лишь бы обвинить тебя в том, что ты подвергаешь опасности относительно прочное международное положение Франции, а то и в том, что ты развязал войну с Бургундией.
«Мясники» роптали. Где же богатые трофеи, обещанные Людовиком, вопрошали они? Людовик сказал, что они впереди, а сам отправил к своему «доброму дядюшке», герцогу Филиппу Бургундскому герольда с извинениями, что он просто пересекает герцогство. Гонец также привёз герцогу в подарок изящный золотой крест, украшенный аметистами. Филипп любил украшения, как, впрочем, и вообще все блестящие и дорогие вещи.
— Очень учтивый молодой принц, — заметил он, — и обладает отменным вкусом.
В то же время его люди в Лотарингии предупреждали наместников о приближении Людовика и его ужасных спутников и убедительно советовали держать ворота замков на запоре.
— Он пишет, что собирается проследовать мимо, но лучше всё же не рисковать, — качал головой герцог. — Страсбург, Кольмар... это слишком далеко, слишком опасно... А Людовик утверждал, что его путь лежит именно к этим городам.
И он не лгал, ибо таково было общее направление его движения.
За Лотарингией начинался Эльзас. Он принадлежал непредсказуемой тевтонской, раздираемой усобицами, немощной, но, тем не менее, вызывавшей суеверный трепет Священной Римской империи, над которой витала гигантская тень Карла Великого и к которой, как к источнику славы и почестей, по-прежнему обращало исполненные благоговейного страха взгляды увядающее рыцарство Европы. Впрочем, всё это ничуть не мешало некоторым местным правителям, а то и просто зажиточным буржуа больших городов время от времени поднимать восстания против своего бессильного императора.
Людовик называл Империю «прозрачной», но он, как и все его современники, верил в призраков. Словно призрак с туманными и неясными очертаниями, она расползлась по Центральной Европе, напрягая все свои иссякавшие год от года силы. Соседние страны росли за счёт этой бесплотной массы. Память о величии Рима постепенно стиралась в сознании людей.
После того как «мясники» пересекли Вогезы в восточной их части и спустились на сухие осенние прирейнские поля, Людовик вдруг почему-то забеспокоился об исходе своего рискованного предприятия. Ни один монарх, даже король Франции, не обладал титулом императорского величества. Так обращались только к императору Священной Римской империи, на чьих землях он ныне находился.