Пока Кольмар и могучий Страсбург готовились к осаде, выжимая, как обычно, все соки из окрестных деревень, Людовик молниеносно обрушился на Дамбах. Город продержался всего один день, а уже ночью в зале совета гильдии дофин предложил мир депутации торговцев, которые кряхтели в своих меховых плащах и бархатных панталонах, нервно теребя в руках шляпы.
Людовик выглядел ужасно: его мучила жестокая физическая боль и душило бешенство, ему не давала покоя мысль, что войска Кольмара и Страсбурга могут застать врасплох и разгромить его, прежде чем он скроется со своей добычей. Физическую боль он испытывал от ранения стрелой в бедро. Уже раненный, он не остановил коня и не позволил перевязать рану, пока сопротивление врага не было сломлено окончательно. Сердился же он на святого Одиля, покровителя Эльзаса. Людовик предусмотрительно приколол к себе на шляпу изображение этого святого и неустанно молил его о помощи, ибо всегда мудрее и полезнее задобрить местное начальство. Но святой Одиль не помог ему. Людовик в гневе растоптал изображение, однако тут же, спохватившись, приколол его обратно, попросив прощения.
Теперь дофин медленно прохаживался возле стола, за которым купцы держали свои по-немецки важные советы и устраивали банкеты, столь же основательные. Он выкрикивал свои требования. От звуков его голоса пламя факелов на стенах колебалось. От боли возбуждения его угрозы делались ещё запальчивее. Немцы уже убедились, на что способны французы. Неужели немцам всё равно, если Дамбах постигнет судьба разорённых деревень? Неужели им наплевать, подвесят их на верёвках, свитых из их собственного бархата, под потолком собственного зала совета, или нет?!
Глава гильдии золотых дел мастеров дрожащим голосом признался, что у них в хранилище осталось некоторое, правда, совсем небольшое количество их драгоценного товара, но, ему искренне жаль, большую его часть буквально несколько дней назад пустили на золотые нити для костюма герцога Бургундского по его приказу. За оставшимся золотом уже послали, заверил он Людовика. Он смеет надеяться также, что, как только оно будет доставлено, его высочество покинет город и позволит мирным жителям Дамбаха ткать свои одежды.
Золото привезли. Маленькие необработанные кусочки от целого слитка. Этого было недостаточно. Четверо дюжих «мясников» распяли главу гильдии на столе. Пикинёр накалил на огне, разведённом в глубине зала, остриё своего оружия.
— Покажи ему, — приказал Людовик, — пусть он хорошенько его рассмотрит.
Солдат поднёс пику так близко к лицу издававшего дикие вопли торговца, что слегка опалил ему бороду.
— Ну что ж, моя милая белочка? Может быть, у тебя есть ещё одна потайная норка, а в этой норке — ещё немного драгоценных орешков, а?
— Есть, есть, — завопил торговец, отшатнувшись от наконечника пики. — Моя жена, пусть приведут мою жену Гертруду.
В зал, едва волоча ноги, медленно вошла женщина на сносях.
— Немецкая свинья, это жалкая уловка, — вскричал дофин.
— Всё бесполезно, — задыхаясь, произнёс торговец, — он всё видит насквозь. Отдай ему...
Беременность исчезла, и мешочки с золотыми самородками посыпались на пол. «Мясники» разразились грубым хохотом.
— Сударыня, — с издёвкой произнёс Людовик, — я рад, что помог вам разрешиться от бремени. Это, видимо, первый случай в истории человечества, когда роды доставили больше мук мужу, чем жене.
Хотя добыча французов уже достигла внушительных размеров, дофин не успокоился. Он заявил, что готов оставить Дамбах только в том случае если торговцы отдадут ему все ткани, что имеются у них на складах, и погрузят свои бесценные сокровища на вьючных животных, которых они сами, разумеется, должны ему предоставить. На всё это он дал им три часа.
Не теряя времени, дофин послал назад, сквозь разорённые земли, гонца с письмом для герцога Филиппа Бургундского, в котором предлагал дорогому дядюшке направить своего эмиссара к нему в Лотарингию, так как он, Людовик, приобрёл здесь по самой выгодной цене золото, ткани и другие товары, которые, по его мнению, могут оказаться полезными герцогу. Из любви и глубокой привязанности к дядюшке он готов продать это всё намного дешевле, чем запросили бы дамбахские купцы.
Герцог Филипп отнюдь не пришёл в восторг от того, что наследник французского престола торгует, словно буржуа, но условия Людовика были слишком уж заманчивы, и в Лотарингии дофина уже ждал бургундский эмиссар с деньгами, многочисленной пёстрой свитой и письмом на пергаменте, составленным в крайне выспренних выражениях. Дядя уверял Людовика в своей неизменной дружбе и в том, что Бургундия всегда рада оказать ему гостеприимство.