Увидев Людовика в паланкине, эмиссар осведомился о здравии ею высочества. Дофин ответил, что чувствует себя как нельзя лучше, и, дабы не давать повода к пересудам, похлопал себя по раненому бедру к вящему удивлению расфуфыренного бургундца.
— И он может скакать верхом с одной ногой? — спросил эмиссар герцога.
Впрочем, на какое-то время это представление пресекло слухи о немощи Людовика.
Эмиссару было велено также передать на словах, что, если дофин пожелает посетить Бургундию, герцог Филипп всегда готов оказать ему подобающие почести. После того бургундец церемонно вручил Людовику два дешёвых свинцовых изображения святого Андрея и Пресвятой Девы для шляпы. То были святые покровители ордена Золотого Руна.
— Герцог Филипп наслышан о великой набожности дофина, — сказал эмиссар, — благочестивой жизни, которая достойна сравнения со святой жизнью нищенствующего монаха. Если бы всё это было неизвестно герцогу, он, конечно, послал бы золотые изображения.
— Передайте моему доброму дяде, что я не монах! — отвечал Людовик из паланкина.
Тем не менее в глубине души он чувствовал, что ему оказали великую честь, и лики святых служили залогом этой чести. У него на шляпе уже имелось изображение Пресвятой Девы, и он вдруг с удивлением подумал, что ему почему-то ни разу не пришло в голову почтить таким же образом святого Андрея, покровителя Шотландии, который должен бы особенно благоволить мужу шотландской принцессы. В результате святой Одиль был с позором изгнан на заднюю сторону шляпы.
Таким образом, воздав должное каждому святому и раздав бургундское золото «мясникам», он предался размышлениям о маленьких секретах буржуазного искусства торговли, которые поюлили ему приберечь немного и для себя (хоть в паланкине и стало после этого крайне неудобно и жёстко сидеть). Ко времени возвращения дофина во Францию нога его распухла, как тыква.
Глава 19
— Рана не смертельна, — сказал ему озадаченный брат Жан, — если ваше высочество не будет ступать на эту ногу и полежит несколько дней в постели, опухоль должна исчезнуть. Во всяком случае, так подсказывает мне опыт.
— Но мне нужно ходить: я должен двигаться, когда я думаю. Почему я такой, брат? Почему? Почему я не такой, как остальные?
— Это известно лишь Господу, монсеньор, а Он знает, как лучше.
— Похоже, что я знаю только как хуже.
И он знал, о чём говорил. Во время болезни дофина старый сплетник Жаме де Тиллей разболтал ему, что Жан д’Арманьяк сбежал из своей так называемой «глубокой и надёжной темницы». Но всего за несколько бургундских золотых Жаме подтвердил ходившие при дворе слухи о том, что на самом деле эта темница состояла из нескольких комфортабельных комнат, а надёжная охрана сводилась к такой несущественной вещи, как честное слово самого графа. Дофин слушал, распаляясь всё больше и больше. Жан д’Арманьяк попросту нарушил своё слово и ушёл из своего благоустроенного узилища с молчаливого согласия короля и совета.
— Он мой смертельный враг, и они позволили ему уйти! А может, именно поэтому его и отпустили?
Он не высказал своих подозрений вслух, но подоплёка дела была ему очевидна. Если разорвавшаяся пушка не смогла его уничтожить, быть может, человек, у которого имеются на то серьёзные основания, сможет. Он стал судорожно соображать, как бы обеспечить надёжную охрану своей спальни. Нет никого, кроме брата Жана и жены, но брат Жан не мог полностью пренебречь своим церковным долгом, а Маргарита была сама прикована к постели. Даже несмотря на то, что он вернулся целым и невредимым, она по-прежнему была смертельно бледна, не прислала ему милого стишка, оповещавшего бы о рождении наследника, и, даже когда он пытался утешить её, печаль не покидала её. Она не была беременна и, наверное, никогда не будет. Над ней тяготело проклятье. Она часто прижималась к нему своей мокрой щекой, и его пепельные волосы переплетались с её иссиня-чёрными локонами.
— Жан Буте говорит, что это из-за яблок, которые я люблю, а отец Пуактевен — что из-за того, что я засиживаюсь со своими стихами допоздна. Как ты думаешь, может это быть?
— Все едят яблоки, и ты никогда не засиживалась допоздна за стихами — во всяком случае, не за стихами, моя милая, да и то, пока я не уехал.
Жан Буте был доверенным аптекарем короля. Роберт Пуактевен — его личным врачом. Карл всегда относился к Маргарите с безмерной симпатией, и его врачи были вне подозрений, во всяком случае, когда речь шла о ней. И Людовика стало терзать опасение, что, может быть, он сам виноват.