Вскакивая на лошадь, он вдруг заметил накарябанное на седле слово «ЛЕТИ!». Он стёр его, гадая, как оно могло здесь появиться и вообще, кто в этом квартале мог уметь писать.
Весь день Маргарита жаловалась на боли в горле, так что она даже ничего не стала есть. Роберт Пуактевен осмотрел её и оставил бутылочку с лекарством, лекарство, которое целую ночь из двадцати шести составляющих готовил Жан Буте, добавив туда немного безвредной соли, чтобы довести общее количество ингредиентов до двадцати семи — числа, делимого на три, девять и заключающего в себе цифру семь, — всем этим лекари, из соображений астрологии, никогда не пренебрегали. Астрологическая наука, хотя и не пользовалась уже таким авторитетом, как в былые годы, ещё не умерла. А когда речь шла о лечении членов королевской семьи, рисковать было особенно глупо.
Отец Пуактевен говорил спокойно с оптимизмом, свойственным его профессии. Он сказал, что дофина страдает от временных перепадов настроений: сухая жаркая стихия огня в её душе, вызванная к жизни слишком долгим и пристальным рассматриванием фейерверков, взяла верх над влажной и холодной стихией воды, в результате чего Маргариту и начало лихорадить. Он объяснил доступным языком, что лекарство, которое приготовил Жан Буте, должно снять жар, что оно изготовлено из трав и прочих даров природы и не может причинить никакого вреда, так как содержит два очень дорогих и редких средства: размолотые кусочки египетской мумии и припарку из кожи саламандры. Мумия призвана защищать тело, ибо мумии не гниют, а что касается саламандр, то разве не живут они в огне и не размножаются в нём? А теперь, закончил отец Пуактевен, он должен поспешить к королю, который всю прошлую ночь провёл в совете по крайне важному и неотложному делу.
Когда он отдалился настолько, что уже не мог её слышать, Маргарита спросила, — и Людовик содрогнулся, услышав, как она хрипит:
— На совете обсуждался ответ его святейшества?
— Разумеется, — ответил Людовик, стараясь изобразить уверенную улыбку. — Они никак не могут придумать, как бы им сохранить лицо и в то же время выполнить решение папы. Мне даже жаль их — они в таком смятении! Спокойно отдыхай и не волнуйся, моя дорогая, всё в порядке. Мне ничто не угрожает... — он вспомнил о предупреждении, которое кто-то нацарапал кирпичом на седле его лошади.
— Я хорошо знаю все выражения твоего лица, Людовик. Их не способен разгадать никто, кроме меня, для которой это лицо — любимая и сотни раз перечитанная книга. Со мной всё хорошо. Я могу путешествовать. Я только чувствую себя немного, — она сделала паузу, — немного fey.
Он не знал, что значит это шотландское слово, и поэтому пропустил его мимо ушей. Но это было страшное слово. Оно означало чувство некоей обречённости, близости смерти.
— Немного кружится голова, Людовик. Это часто случается при лихорадке. Я могу двигаться. Отвези меня в мою прохладную Шотландию, это будет отдыхом, на который у нас никогда раньше не было времени.
Все говорили ему, что нужно бежать. Все, кто любил его.
— Когда тебе станет немного лучше, непременно, Маргарита. Когда тебе станет немного лучше... Мы спросим у брата Жана. Если он скажет, что ты можешь ехать, мы обязательно поедем, — и мысленно добавил: «С каким желанием и как быстро!»
— Ты же знаешь: он скажет, что я не могу ехать.
Врат Жан, который пришёл позднее, долго нюхал смесь Жана Буте и с кроткой улыбкой сказал Людовику, что её можно принимать. Лекарство, приготовленное в соответствии с последними открытиями в области медицины, не повредит, особенно когда мрачная тень крыльев тёмного ангела Господня уже легла на больного.
— Но ей ни в коем случае нельзя путешествовать.
— Но отец Пуактевен позволил бы мне.
— Не думаю, госпожа дофина, — ответил он, мрачно глядя на Людовика.
Дофину вдруг пришло в голову, что священнику что-то известно о том, что сейчас происходит за закрытыми дверями королевского совета.
Но брат Жан ничего не знал. Пообещав вернуться утром, он оставил их с мыслью о неисповедимых путях Провидения, которое вкладывает мудрые слова в уста дураков. Карл сказал вчера: «Дитя моё, когда человек выглядит не так, как обычно, значит, он выглядит не так, как должно». Восемнадцать веков назад почти то же самое изрёк Гиппократ: «При острых заболеваниях следует обращать внимание на внешний вид пациента: если больной выглядит так же, как в здоровом состоянии, или просто как обычно, то это самое лучшее. Напротив, если он выглядит иначе — это хуже всего». Ведь когда Маргарита была здорова, подумал брат Жан, её лицо всегда покрывала смертельная бледность. Теперь же с каждым часом оно заливалось всё более ярким румянцем.