Тайное заседание совета заняло весь вторник и проходило весьма бурно. Король, чей трон помогли сохранить военные походы Людовика, пребывал в крайнем раздражении. Он вопрошал: почему ему, если он и вправду Карл, Которому Верно Служат, его советники не могут помочь в этом маленьком личном деле? Дофин — неуравновешенный и непредсказуемый человек, не способен стать королём. Буржуа и простолюдины любили его, что само по себе противно королевскому достоинству и самой природе власти. Он разбогател никому не понятным образом, должно быть, здесь не обошлось без покрытого мраком тайны преступления. Почему же никто не может приоткрыть над ним завесу? Если папа Евгений отказывается лишить его прав на престол, почему бы не обратиться к папе Феликсу? Кроме всего прочего, ворчал король, он расстроил Аньес Сорель. Отчего же совет, состоящий из лучших умов Франции — знати, богословов, военных и торговцев, не может придумать ничего, в чём можно было бы обвинить дофина перед парламентом, и таким образом лишить его прав на французскую корону?
Бернар д’Арманьяк, заменявший в совете графа Жана, который счёл самым разумным оставаться на юге, решительно высказал мнение, что, по-видимому, монсеньор дофин не совершал никаких преступлений.
— Вы были его наставником! — гневно воскликнул король. — Вы настраивали его против меня.
Де Брезе сообщил, что, по сведениям парижского прево, человека, внешне похожего на дофина, видели в субботу вечером в районе улицы Сен-Жак, как раз в то время, когда на легата его святейшества столь дерзко напали.
— Вы можете доказать это? — спросил король.
— Под известным давлением, ваше величество, свидетели поклянутся в чём угодно.
— Тогда не теряйте времени и ищите этих свидетелей!
Де Брезе заколебался. Его собственная роль в этом деле могла выйти наружу.
— Позволю себе заметить, ваше высочество, что эти доказательства весьма зыбки. Дофина весь вечер была на виду, а это значит, что многие должны были видеть и самого дофина.
Он тут же предложил в качестве решения организовать несколько неприятностей, внешне неотличимых от несчастных случаев, которые могут случиться с Людовиком и произвести впечатление на его подозрительную натуру. Они спугнут его и заставят покинуть страну.
— Некоторым из нас понаслышке известно, что дофина не так легко напугать, — заметил Жан Бюро — начальник королевской артиллерии.
Ксенкуань и Жак Кер сказали, что дело это не касается финансов и, следовательно, не лежит в сфере их компетенции. В дальнейшем они не принимали участия в обсуждении.
От имени клириков выступил архиепископ Парижский — почтенный старец с копной седых волос под пурпурной шапочкой. Она напоминала корону, и носил он её с тем достоинством, с каким можно носить только монарший венец.
— Это дело никак нельзя было назвать незначительным и сугубо личным, — проговорил он медленно, глядя королю в глаза. — Это дело, судьёй в котором выступал сам наместник Христа. — Он презрительно отозвался о предложении обратиться за решением к Амадею Савойскому, так называемому папе Феликсу V. — Тем не менее, даже если мы обратимся к папе Феликсу V, я полагаю, нам ответят так же, как некогда иудеи ответили Пилату: «Мы не знаем вины за ним». Кроме того, владения Амадея Савойского граничат с владениями дофина, и вряд ли папа Феникс, особенно в своём нынешнем положении, когда он почти лишился союзников, захочет нажить себе нового врага в лице Людовика. Дофин показал, что может быть беспощадным врагом.
В таком же духе, сочетая государственную мудрость и проницательность с религиозным пылом, архиепископ продолжал:
— На протяжении вот уже тысячи лет, господа, при коронации короли Франции получали помазание из Sainte Ampoule — с пятой Мирницы, принесённой в клюве голубя, в день коронации Хлодвига — короля франков, в знак того, что он и его потомки и есть истинные избранники Господни. И тысячу лет особа короля почиталась священной и неприкосновенной, и, как покапывает история, если бы этот принцип не соблюдался, гораздо больше их было бы убито, чем на самом деле.
Карл был сильно раздражён, но не стал прерывать священника, так как больше никто этого не сделал.
— Квазисвященное отношение к королю распространяется и на его перворождённого сына — не на дочь, не на второго или третьего сына, а именно на первого — наследника престола. Это древний естественный закон, который мы нашли в Писании: «Они сидели перед ним: его перворождённый сын, по праву своего рождения, и его младший сын, по праву его молодости». Этот закон обеспечивает покой и стабильность в королевстве, а, я полагаю, никто здесь не станет отрицать, что Франция нуждается в стабильности.