— Вам не страшно, Людовик?
— А вам, брат Жан? Отец Пуактевен испугался.
— Ваши уста источают яд, словно зубы гадюки. Не вините других в том, что они слабее вас. Мне бы тоже было страшно, если бы это была оспа, но это не оспа.
Людовик резко вскочил:
— Не истязайте меня надеждой. Я могу убить вас.
Брат Жан твёрдо положил ему руку на плечо, заставляя снова сесть:
— Надежда невелика. Это не оспа, но это очень тяжёлая болезнь, очень. Если Господь не сотворит чуда... Вы должны приготовиться к худшему, Людовик.
Плечи дофина опустились.
Упавшим голосом он произнёс.
— Для меня Он чуда не сотворит.
— Но я могу дать вам надежду на сохранение вашей собственной жизни. При дворе у вас не то чтобы совсем нет друзей. Бернар д’Арманьяк просил меня предупредить вас, чтобы вы немедленно, со всей поспешностью отбыли в ваши владения, ибо, если вы будете медлить, вам навяжут «почётный эскорт».
— Передайте Бернару мою искреннюю благодарность, но я должен оставаться здесь.
— Он также велел передать вам, что возглавлять «почётный эскорт» будет сам Пьер де Брезе.
Лицо Людовика посуровело, и он взглянул на брата Жана.
— Я полагаю, вы понимаете, что это значит.
— Догадываюсь.
— И тем не менее передайте Бернару, что я остаюсь.
Брат Жан вздохнул:
— Я передал его предупреждение. Теперь мне остаётся передать ваш ответ.
Но о том, что у Маргариты нет оспы, брат Жан рассказывать не собирался.
В пятницу Маргарите стало ещё чуть хуже четверга. Людовик опасался, так как она приходилась на тринадцатое число. В этот день Маргарита потеряла сознание и не приходила в себя до вечера, измученная лихорадкой. Но даже теперь, когда она была совершенно беспомощна, ужас, который вызвало единственное слово — «оспа», пришёл на защиту Людовику. Никто не осмеливался войти и схватить его, никто не заговаривал ни о каких «почётных эскортах» и ссылке. Карл и Аньес Сорель немедленно удалились в Боте-сюр-Марн, недалеко от Венсенского леса. В то же время ужасными угрозами Карлу удалось заставить отца Пуактевена и Жана Буте остаться и лечить дофину. Это они и делали, по три раза в день просовывая голову в дверной проём и справляясь о состоянии Маргариты. Людовик и брат Жан сообщали им о самочувствии больной.
В субботу брат Жан решил, что пришла пора совершить церковный обряд. Он попросил отца Пуактевена о помощи, но тот ответил, что нет смысла двум священникам находиться у смертного одра одного умирающего, кроме того, он уже обещал дать отпущение грехов другому лицу. Тогда брат Жан предложил ему передать тем членам совета, которые остались в городе, что конец, вероятно, недалёк.
— Вы решили поиграть в государственного деятеля, брат Жан, — заметил Людовик, — на вас это не похоже. Как вы вообще можете думать об этом?
— Потому что это касается вас, монсеньор. Я боюсь, что в скором времени вам не придётся больше заботиться о ком-нибудь, кроме себя самого. Сейчас, разумеется, вам не до этого, так что позвольте мне попробовать. Моё «обращение» к членам совета, по сути дела, касалось одного только Бернара д’Арманьяка. Он решит, что делать дальше. Для него это послужит сигналом к действию. Он всегда был вашим другом, как, впрочем, и Анри Леклерк, чьи прошлые поступки ясно доказывают, что он желает видеть вас на этом свете, а не на том.
— Я очень мало видел Анри Леклерка со времени взятия Лектура.
— Его вообще мало кто видел. Капитан Леклерк после падения Лектура впал в немилость.
Людовик рассеянно кивнул. Он не мог достаточно глубоко вникнуть в то, о чём ему говорили. Но один уголок его сознания всегда оставался ясным, какое бы горе не отягчало его душу, и он понял, что карьеру Анри Леклерка разрушила та неприятность с пушкой. Капитану, наверное, было очень нелегко, после того как он занимался проектами создания многофунтовых пушек, довольствоваться должностью придворного фейерверкера.
— Моё сообщение также поможет госпоже дофине, которая сейчас как никогда нуждается в наших молитвах.
В воскресенье торжественные богослужения за Маргариту прошли во всех соборах Франции от Руана до Монпелье, но во дворце по-прежнему никто не решался заходить к ней в комнату.
В понедельник утром ей, казалось, стало легче, и она весело беседовала с Людовиком и братом Жаном:
— Я буду жить. Я буду жить, дорогие мои мрачные друзья!
Но вскоре ей опять стало плохо: