— Наплевать на мою жизнь! Не говори мне... — задыхающийся голос, хрипота, появившаяся в тот злосчастный день, когда принцесса заболела, не оставляли никаких надежд — она бредила.
Челядинец, который каждый день оставлял еду под дверью и с криками убегал, боясь заразиться, услышал эти слова Маргариты, и вскоре уже до самого короля долетела весть о том, что дофина рассердилась на Людовика и желала скорее умереть, ибо она сказала: «Плевать на мою жизнь! Не говори мне больше этого!» Король Карл поверил и преисполнился гнева на Людовика:
— Я был мягкосердечен и сомневался, де Брезе. Заклинаю тебя, избавь нас от этого чудовища, пока оно не скрылось в Дофине!
Слова, которые услышал слуга и которые так облегчили совесть Карла, стали последними словами Маргариты. В полдень она снова впала в забытье, с приближением ночи её дыхание становилось всё реже и реже. Брат Жан поймал себя на том, что задерживает собственное дыхание, ожидая её следующего вздоха. И ждать приходилось каждый раз всё дольше. Она скончалась незадолго до полуночи. Смерть наступила так незаметно, что потом Людовик не мог вспомнить, когда именно это произошло, просто брат Жан сказал ему:
— Маргарита отошла в лучший мир, сын мой.
— О Боже мой, Боже мой... — прошептал Людовик и заплакал. Брат Жан-священник прочёл молитву, ибо брат Жан-лекарь был уже бессилен что-либо сделать.
Затем он обратился к дофину:
— Теперь вы должны позаботиться о себе. С этого момента вам небезопасно оставаться во Франции. Вы можете направиться либо в Бургундию, либо в Дофине, впрочем, я знаю, что вы выберете. Анри Леклерк ожидает в прихожей — а он более надёжный спутник, чем де Брезе. В вашей конюшне приготовлены свежие лошади. С Божию помощью я смогу сохранить печальную весть в тайне ещё несколько часов.
— И вы думаете, что я её вот так оставлю здесь. Стыдитесь, Жан Майори!
— Вас не допустили бы на похороны, даже если бы дали дожить до них, в чём я сомневаюсь. Король теперь ни перед чем не остановится. Всё, что отныне нужно Маргарите, — это ваши молитвы, а не ваше присутствие.
Странно, но он повторил собственные слова Маргариты, сказанные мужу, когда он носил траур по матери: «К чему это мёртвым?»
— Если я должен ехать, поедем со мной, брат Жан, — просил он.
— Может быть, позже. Сейчас я буду вам более полезен здесь.
В ту ночь, наверное, самую страшную в его жизни, оставляя смерть за плечами, Людовик выехал из Парижа. Анри Леклерк снял свой артиллерийский плащ и облачился в менее заметную одежду. Что же до наряда Людовика, то он всегда одевался просто, если не сказать бедно. Кроме того, его цирюльник уже несколько дней не появлялся, опасаясь заразы, и лицо дофина успело покрыться грубой крестьянской щетиной.
Долгое время они ехали молча. Наконец, Анри решился потревожить Людовика в его немом горе и сказал:
— Монсеньор мудро поступил, сняв изображение святых со своей шляпы.
— Мудро? Снял их? Он говорит, я снял их! Клянусь Богом, я сорвал их и втоптал в грязь! — закричал он и разрыдался.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава 22
Дофине, как и Верхний Арманьяк, по большей части скалистая возвышенность. Местные крестьяне говорили, что даже в холодные зимние дни, когда небо безоблачно, а воздух кристально чист и неподвижен, когда стоит такая тишина, что стук копыт горных коз слышен за полмили, вода в тихих, маленьких горных озёрах не замерзает. Быстрые потоки могут покрываться льдом, водопады застывать, словно ледяные шторы, но маленькие горные озёра никогда не замерзают, будто вода в них какая-то особенная. Но стоит бросить в такое озеро небольшой камешек или даже просто коснуться поверхности воды пальцем, как произойдёт необъяснимое: прямо на глазах, ещё до того, как успокоятся круги на воде, оно превратится в огромную глыбу льда.
Нечто подобное должно было произойти, думал брат Жан Майори, с приездом принца в Дофине. Европа следила за тем, что происходило с опальным французским принцем, и считала, что изгнание будет означать его конец. Если он попытается возглавить мелкое дворянство Дофине, его, пожалуй, убьют, если не попытается — его станут презирать и предадут забвению, как ничтожество, такое же, как его отец, но не имеющее, в отличие от отца, совета, который мог бы поддержать и спасти его.
Но ничего подобного не произошло. После приезда Людовика провинция консолидировалась, преобразилась, словно одно из этих таинственных горных озёр от брошенного камня, и стала одной из самых сильных, самых автократичных, но в то же время, по мнению большинства, за малым исключением, одной из наиболее умело управляемых в Европе. Как ему удалось так быстро установить там твёрдую власть, оставалось загадкой для членов совета Карла, который вот уже много лет безуспешно пытался сделать во Франции то же самое, что Людовику удалось так быстро сделать в Дофине. Было известно лишь, что уже через три дня после прибытия дофина в Гренобль — столицу провинции — народ приветствовал его на улицах.