В моем случае боль от осознания того, как Кэтти-бри разрывается между двумя мирами, и есть эта самая беспомощность.
Я не признаю взгляды, которыми обменялись Кэддерли с Джарлакслом, выражения их лиц, полностью открывающие их мысли и сердца. Они не могут быть правы в том, что Кэтти-бри уже нельзя помочь и что она обречена.
Я требую, чтобы они были неправы.
И я знаю, что они неправы. Возможно я «знаю» потому, что боюсь, что если они правы — то я никогда уже не буду знать покоя. Я не могу попрощаться с Кэтти-бри, потому что, боюсь, что я это уже сделал.
И в такие моменты слабости я теряю веру и понимаю, что они оба правы. Моя любовь, мой ближайший друг потерян для меня навсегда — и снова мое упрямство, потому что сначала мне хотелось написать «почти навсегда». Я не могу согласиться с правдой, даже если я и согласен с ней.
Я так много раз видел, как мои друзья возвращаются из объятий смерти: Бруенор на спине дракона, Вульфгар из Абисса, Кэтти-бри из темного плана Тартар. Ведь множество раз мы побеждали обстоятельства!
Но это неправда. И наверное самая жесткая шутка — это вера, уверенность в нашу добрую удачу, воспоминания о великих деяниях, что впитались в моих друзей, в братство Мифрил Холла.
Но жестокая реальность становится еще сильнее, когда понимаешь, что неизбежная трагедия коснулась всех нас.
Я смотрю на Кэтти-бри и осознаю свою беспомощность. Мои фантазии по её спасению разбиваются об острые и недвижимые камни. Я хочу спасти её, и я не могу этого сделать. Я смотрю на Кэтти-бри, витающую где — то там, и в моменты, когда я уже почти смиряюсь, что такой она будет всегда, мои надежды на победу тают на глазах. Я с трудом думаю об этом.
И дальше бой идет вокруг нас. Я уверен — мир сошел с ума. И дальше мои скимитары будут участвовать в битве, которая, я боюсь, только началась. И дальше я буду связующим звеном между Бруенором и Джарлакслом, между Кэддерли и Джарлакслом. Я не могу отойти в сторону и горевать. Я не могу отказаться от ответственности перед теми, кто мне верит.
Но все это так неожиданно потеряло для меня значение. Без Кэтти-бри, какой смысл продолжать эту битву? Зачем побеждать драколича, если итог не изменится, если в конце концов мы все обречены? Разве не правда, что то, что мы считаем важным, в большом масштабе времени и множественности миров просто неуместно и не имеет никакого веса?
Это демон отчаяния, созданный бессилием. Более глубокий, чем тёмное дыхание Шиммерглума, более глубокий, чем уроки матерей — матрон Мензоберранзана. Потому что вопрос «А смысл?» является наиболее хитрым и разрушительным.
Я должен это отринуть. Я не могу опустить руки, ради тех, кто окружает меня, ради меня самого и, да, ради Кэтти-бри, которая не позволила бы мне сдаться, будь она рядом.
Честно говоря, этот внутренний хаос во мне испытывает меня получше любого демона, любого дракона или толпы яростных орков.
Это тёмное время показывает мне всю тщетность попыток, но и требует веры — веры в то, что существует что-то выше этой мирской суеты, что есть место высшего понимания, где сможет существовать любое общество.
Иначе это просто злая шутка.
Дриззт До’Урден
Глава двадцать четвертая
— Как я могу сказать то, чего не знаю? — пробурчал Айвен, поднимая Тэмберли.
— Ну, я подумал, что…ты можешь знать, — заикаясь сказал парень.
— Ты же дварф, — поддержала брата Ханалейса.
— Он, кстати, тоже! — раздраженно сказал Айвен, указывая на Пайкела. Но расплылся в улыбке, как только посмотрел на детей Бонадьюса, у которых на лицах было явно скептическое выражение.
— Да, я знаю, — согласился Айвен с преувеличено — гневным вздохом.
— Ду — да, — сказал Пайкел и, с повелительным «харрумф», отошел в сторону.
— Ему лучше в верхних туннелях, — сказал Айвен в защиту своего брата. — Там есть разные коренья. Он говорит с ними, а они ему отвечают!
— Каково наше теперешнее положение? — напомнил Рори, вступая в разговор. — Людей тошнит от туннелей, и волнения растут.
— Они бы лучше остались в Кэррадуне, не так ли? — возразил Айвен. Это был сарказм, но ко всеобщему удивлению, Рори даже не моргнул.
— Они раз за разом это повторяют, — добавил он.
— Они забыли, что нас преследует? — сказал Тэмберли, но Рори замахал головой при этих словах.
— Они ничего не забыли, но мы все равно боремся с этими монстрами здесь, в туннелях.
— В тех местах, что мы выбираем, при хорошей защите, — добавила Ханалейса, на что Рори только пожал плечами.
— Как думаете, вы сможете найти путь назад в туннели возле Кэррадуна? — спросил Айвен Тэмберли и Ханалейсу.
— Ты не можешь… — начал было Тэмберли, но сестра его оборвала.
— Мы сможем, — сказала она, — я оставляла отметки на всех разветвлениях нашего пути. Мы сможем вернуться в начало, я уверена.
— Наверное, это лучший выход, — сказал Айвен.
— Нет, — возразил Тэмберли.
— Мы не знаем, что там впереди, мальчик мой, — напомнил Айвен. — И мы знаем, что ждет нас в горах, и я знаю, что ты не видел никого похожего на того ящера в Кэррадуне, иначе был бы уже мертв. Я бы хотел предложить вам лучший вариант — я и сам бы хотел его иметь — но я не знаю другого выхода из этих туннелей, а тот, по которому прошел я, — по нему не поднимешься, да я и вряд ли стал бы это делать!
Тэмберли и Ханалейса обменялись взглядами, и оба обернулись к изнемогшим беглецам из Кэррадуна. Тяжесть ответственности давила на них, они знали, что их решение повлияет на каждого в этой пещере, а результат возможно будет фатальным.
— Выбор не за вами, — разбушевался Айвен. Он не мог прочитать их мысли, но точно прочитал выражения лиц. — Вы сделали многое, выведя их из Кэррадуна, и я обязательно скажу об этом вашим родителям, когда мы доберемся до храма Парящего Духа. Но сейчас я здесь, и если мне не изменяет память, у меня больше опыта, чем у вас обоих вместе взятых.
— Мы не можем больше оставаться здесь. Твой брат прав в этом. Если бы мы были дварфами, мы б разрыли парочку туннелей, обвалили парочку стен и были бы уже дома. Но мы не дварфы, и нам надо выбираться отсюда, и единственный путь — тот, которым пришли вы.
— Но нам придется там драться, — предупредила Ханалейса.
— Еще одна причина идти туда, — заявил Айвен, хищно оскалив зубы.
И они пошли, тем же путем, что пришли. И если не знали, налево или направо им поворачивать, так как не все метки Ханалейсы были хорошо видны, они просто наугад выбирали туннель. А если и ошибались с выбором пути, то просто поворачивали назад, помечали поворот и шли дальше, под ворчания Айвена Валуноплечего.
Он ворчал, но в то же время от него исходил такой необходимый всем энтузиазм. Его оптимизм оказался заразным, и группа за первый день прошла большое расстояние. Второй день также был легким, за исключением длинного окольного пути, на котором настоял Айвен.
Но вот на третий день скорость их хода стала меньше, и даже ворчания Айвена стихли. Но какой у них был выбор? Когда они услышали отголоски рычания монстров далеко в туннелях, их пробрал тот же страх, но в то же время и появилась надежда на то, что мучения в Подземье близки к концу. Голодные, так как не ели ничего, кроме подземных грибов и иногда пещерной рыбы, замученные жаждой, так как вода там была слишком грязной и вонючей, чтобы пить, — они шли дальше.
За изгибом туннеля, где он переходил в большую пещеру, они увидели врагов. Не ходячих мертвецов, а тех самых ползучих монстров, которых Айвен так хорошо знал. В тот же миг и враги увидели их. Мысль о том, что это он привел этих замученных и несчастных людей, включая детей Кэддерли, к опасности, заставила Айвена действовать стремительно. Ярость гнала его, она же прибавила сил его рукам. Дварф смел ближайшего врага, как морская волна. Твари окружили Айвена, но тут же пожалели — если они знали что такое сожаление — об этом. Они все почувствовали тяжесть дварфского топора.