Она погладила мою грудь.
— То, что мы сейчас делали, любимый, кажется, называется сексуальной магией. Амиэль однажды дала мне книжку об этом.
Перед моими глазами промелькнула темная тень.
— Сексуальная магия? — переспросил я. — Кто творит ее?
— Не знаю, — ответила она. — Но я никогда не чувствовала ничего подобного, и не уверена, захочется ли мне сделать это еще раз. Это было так, словно... нет, нас не использовали, но мы стали частью чего-то другого. А может быть, я ошибаюсь. Кажется, мы на время превратились в орудие чужой воли.
Чародеи Товиети? Или сам Тхак?
Или даже Сайонджи? Эта мысль заставила меня вздрогнуть. Неужели богиня разрушения явилась сюда и склонила свое лицо над Никеей, с улыбкой наблюдая, как рушится хрупкий человеческий порядок?
Не знаю, призывал ли кто-то сексуальную магию той ночью, и подействовало ли на других это заклинание, или же это была просто вспышка страсти между мною и Маран.
Но на следующий день Никею охватил хаос.
Глава 20
Никея в огне
Существует много версий о причинах мятежа. Некоторые утверждают, что карета какого-то вельможи насмерть задавила ребенка из нищей семьи. Другие говорят о девушке, жестоко избитой стражниками, третьи полагают, что все началось с пьяной драки в таверне между какими-то правительственными служащими и поставщиками продуктов.
Не сомневаюсь в справедливости этих утверждений, но не верю, что город взорвался после одного-единственного инцидента: безумие распространилось слишком быстро. Слишком долго бедняков презирали и втаптывали в грязь, слишком давно их правители забыли о своих обязанностях. Город напоминал поленницу сухих дров, к которому поднесли факел: прикоснулись в одном месте, в другом... и вспыхнул пожар.
Оголтелые толпы прокатились по улицам, поджигая, грабя, убивая и насилуя. Врагами были все, кто не участвовал в погромах.
Стражники бежали в свои участки и забаррикадировались там. Солдаты попрятались в своих казармах, богачи укрылись в особняках, а Совет Десяти вместе с Никейским Советом устроил экстренное совещание, на котором не было принято никаких решений.
По верхушке власти был нанесен новый удар: Раск, один из членов Совета и товарищ Фаррела, просто исчез, и никто не знает, что стало с ним в тот день. Толпа взяла штурмом городскую ратушу, вытащила на улицу четырех оказавшихся там советников и разорвала их на куски.
Скопас приехал в башню посоветоваться с Тенедосом. Провидец передал мне содержание их разговора. Тенедос выдвинул те же предложения, что и раньше, но Скопас снова медлил принять решительные меры. Возможно, сказал он, поскольку простолюдины грабят в основном собственные кварталы, их нужно оставить в покое до тех пор, пока бунт не уляжется сам собой.
Как ни странно, Тенедос отчасти согласился с ним.
— Пусть бедняки сожгут свои трущобы, — сказал он мне. — Когда это закончится, мы сможем отстроить Никею надлежащим образом.
Эта черствость потрясла меня, но, кажется, я сумел скрыть свою реакцию.
— Однако я продолжаю утверждать, что любой, кто считает, будто этот мятеж прекратится сам собой — полный идиот, — добавил он. — Товиети и агенты Чардин Шера позаботятся о том, чтобы этого не произошло.
Дни проходили за днями, и по-прежнему не было никаких вестей о подкреплениях, вызванных с границы. Тенедос попытался сотворить заклинание поиска, но у него ничего не вышло. По его словам, это было все равно, что пытаться разглядеть что-то через плотный туман. Это означало только одно — волшебство, какое-то заклинание Товиети, власть которого не давала войскам подойти к столице.
По моей просьбе Тенедос воспользовался своими чрезвычайными полномочиями, чтобы перевести полк Золотых Шлемов, 19-й Пехотный и два других парадных полка в палаточный лагерь в Хайдер-Парке, находившийся на равном расстоянии от нашей башни, Военной Палаты и дворца Совета Десяти. Это делалось для укрепления центра Никеи и сплочения наших сил. Среди солдат начало расти недовольство: им не хотелось покидать свои уютные кирпичные казармы. Я подозревал, что если бы бунтовщики оставили их в покое, они бы с удовольствием сидели на месте, полируя доспехи и упражняясь в бессмысленных пируэтах на плацу, пока вся Никея не обратилась бы в пепел вокруг них. Вместо этого им пришлось нести караул, либо патрулировать главные городские улицы, пешком или в конном строю. Жалобы не смолкали ни на минуту. Ужасные солдаты, но они были единственными, кого я мог использовать. По крайней мере, с горькой иронией думал я, мне не стоит беспокоиться о том, что среди жалобщиков могут оказаться агенты Товиети: душители были бы только рады возможности подобраться поближе к Тенедосу, Совету Десяти или к нумантийским военачальникам.
Наступили страшные времена, которые сопровождались страшными зрелищами.
Я видел, как вопящая пьяная женщина выбежала на площадь как раз в тот момент, когда мимо проезжала колонна Золотых Шлемов. Она размахивала каким-то предметом, который я поначалу не разглядел. Очевидно, у одного из солдат зрение было острее моего: он пришпорил свою лошадь, пустив ее в галоп, затем его пика опустилась для удара, и женщина с хрипом покатилась по мостовой, разбрызгивая ярко-алую кровь.
Солдат выдернул свою пику и вернулся в строй. Я обнажил меч и приставил лезвие к его горлу.
— Надеюсь, у тебя найдется подходящее оправдание, ублюдок! — прорычал я. — Иначе ты будешь казнен на месте за убийство!
— Сэр... вы не видели, что она держала в руке. Сэр, это были мужские причиндалы — яйца и все остальное!
Не обращая внимания на мой меч, он наклонился, и его вырвало на мостовую. Я не мог убить его, но, тем не менее, попросил эскадронного проводника разобраться с ним попозже. Может быть, мне следовало отрубить ему голову. Не знаю...
Я рассказывал Маран кое-что о нашем патрулировании, но об этом случае я умолчал. Ни одна женщина ее возраста не должна знать о подобных злодеяниях. Задумавшись над этой мыслью, я осознал, насколько она абсурдна — ни один человек, любого возраста и пола, не должен видеть то, свидетелями чего мы были в те дни.
Через две недели жизнь в городе была полностью парализована, но этого оказалось недостаточно. Теперь Товиети перешли в наступление, умело захватывая власть над толпой.
Они больше не жгли собственные лачуги, но посылали карательные экспедиции в богатые кварталы Никеи. Склады, расположенные за многие мили от трущоб, были разграблены и преданы огню. У нас не оставалось сомнений в том, кто возглавлял толпу: специально для патрулей на месте преступления оставлялись трупы с желтыми шелковыми шнурами, затянутыми на горле.
Потом появились надписи, начерченные на стенах огромными буквами и указывавшие границы определенных районов, вроде Чичерина. Иногда в них содержались короткие сообщения:
АРМИИ ДАЛЬШЕ ХОДА НЕТ
СМЕРТЬ СТРАЖНИКАМ НАЧИНАЯ С ЭТОГО МЕСТА
ПРАВЛЕНИЕ СОВЕТА ДЕСЯТИ КОНЧАЕТСЯ ЗДЕСЬ
СВОБОДНЫЙ ЧИЧЕРИН
Иногда на стенах домов рисовали просто петлю желтого цвета: этот знак был понятен даже неграмотным.
— Весьма интересно, — заметил Тенедос. — Действия Товиети могли бы послужить отличным материалом для социального исследования. Сначала создайте хаос, потом нанесите прямой удар по врагу, потом ограничьте свою территорию, где вы устанавливаете собственные законы и обычаи. Они постоянно давят на нас, чтобы у Совета Десяти не было возможности даже перевести дух, не говоря уже о том, чтобы как следует задуматься над моими словами. В ближайшие дни Товиети пополнят свои ряды новыми рекрутами — человеческое стадо всегда стремится переметнуться на сторону победителя. Когда Товиети решат, что у них достаточно сил, то нападут на нас. Изумительно!
Но больше всего меня интересует, кто стоит за этим замыслом, кто разработал его и привел в действие. Это не Тхак — ни один демон, сколь угодно могущественный, не в состоянии до такой степени вникать в человеческие дела. Это также не Чардин Шер и тем более не Эллиас Малебранш, его мальчик на побегушках.