Он останавливается в центре арены, словно чемпион, готовый принять смерть. Стражи останавливают и меня, и я, ошеломленная, не в силах оторвать взгляд, наблюдаю, как толпа медленно стягивается к подиуму и рассаживается по мягким сиденьям, окружающим арену.
Террасная схема размещения гарантирует, что всем будет хорошо видно, и при этом никто не останется без роскошных угощений, дорогого вина и абсолютного комфорта.
Он продумал все до мельчайших деталей, отнесся к этому с вниманием и тщательностью. Определенно не тот уровень усилий, который прилагают к человеку, которого ненавидят. Если ты по-настоящему ебанутый ублюдок, то ты мучаешь, унижаешь, но не устраиваешь из этого пир для всех чувств.
Если бы не два здоровяка, державшие меня за руки, я бы уже переминалась с ноги на ногу, выдавая этому ублюдку еще больше удовольствия, чем он уже получил.
Снаружи гремит гром, а вспышки молнии освещают фреску под куполом, сквозь вентиляционные щели, вырезанные под самым потолком круглой стены.
И на маске Калеба, и на его безупречно смазанном маслом теле вспыхивает отражение молнии.
Я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать волну голода, накрывающую меня с головой. Я не вру себе, а смотрю правде в глаза. Все это не для моего удовольствия. Он знает, как сильно я его хочу, и именно поэтому исполняет мои самые грязные фантазии, чтобы я развалилась на части прямо перед всеми этими людьми.
Я оглядываюсь, повсюду поднятые телефоны, зрители хохочут с хищным весельем и забрасывают себе в рот виноградины, одну за другой.
— Не волнуйся, — говорит Калеб, осматривая меня в хватке охранников так, будто я рабыня, которую он только что купил. — Здесь нет сигнала. Они не смогут выйти в эфир, и когда будут покидать это место, моя техкоманда сотрет все видео с их устройств.
Он подмигивает.
— Они у меня волшебники в этом деле.
Я хмурю брови, просто чтобы не выглядеть полной идиоткой.
— Тогда зачем вообще позволять им снимать?
— Это доставляет мне удовольствие.
— Чем именно?
— Они думают, что смогут использовать эти записи против тебя. Против меня. Чтобы шантажировать и вымогать деньги, — говорит он, сжимая мне подбородок и поднимая лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.
Он стоит так близко, что я забываю, как дышать, и да, я только что выдала чистейшую Беллу Свон.
— Но это мы держим их за яйца. Все, что они делают здесь, записывается и хранится — на случай, если нам понадобится заставить их подчиниться.
Он склоняется ближе, его губы — всего в дыхании от моих.
— Мы?
Он улыбается, мучительно близко к моим губам.
— Мы с тобой гораздо глубже завязаны в этом дерьме, чем ты думаешь, Лейси Норман. Но это не значит, что этой ночью будет романтика. Сегодня ты заплатишь за свои проступки.
Он щелкает пальцами, и охранники усиливают хватку на моих руках.
Господи, они словно из железа. Их тела по бокам от меня напрягаются, становятся неподвижными, как статуи, а Калеб тем временем медленно, с ленивым вниманием, скользит взглядом по моему телу.
Он отпускает мой подбородок, и его пальцы медленно скользят вниз по груди, цепляясь за тонкую ткань платья, впиваясь и резко сдергивая ее. Вместе с ней срывается и лифчик, и мои сиськи выпрыгивают наружу, обножаясь.
Я вздыхаю от неожиданности, но не возмущаюсь — даже ни капли, блядь. Вместо этого я прижимаю свой пульсирующий клитор к внутренней стороне бедра, пытаясь справиться с нахлынувшим возбуждением.
Калеб облизывает идеальные губы, и в голове вспыхивают образы того, как он проводит ими по моей коже.
— Посмотри на эти твердые соски, — произносит он глухо, его голос будоражит меня еще сильнее. — Они жаждут прикосновений. Они зовут к ним.
Он зажимает один сосок между пальцами. Я шиплю, инстинктивно пытаясь отстраниться, но охранники держат меня так крепко, что остается только принимать то, что происходит. Калеб сжимает второй сосок и тянет оба вверх, заставляя меня подняться на цыпочки. В его янтарных глазах вспыхивает расплавленный огонь, челюсть напрягается, а эти невыносимо притягательные губы сжимаются едва заметно.
Я не понимаю, что отражает его лицо — жестокость или желание, — пока он не произносит:
— Тебе нравится? Когда все эти люди глазеют на твои голые сиськи?
Ты можешь поверить в этого до ужаса ебабельного ублюдка?
— Это не я их выставила напоказ.
— Я просто даю тебе то, что ты заслужила, чтобы твоя похоть была обнажена перед теми, кому ты проповедуешь мораль и приличия.
Я поднимаю подбородок, нарочно вызывая его.