4 глава
— Она тебя вообще не слышит, — вздохнула Шания с таким надменным величием, что я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Очнись, сестрёнка! — она щёлкнула пальцами прямо перед моим лицом.
Я опустила взгляд, продолжая вяло водить ножом для масла по куску хлеба. Бессонница и бесконечный водоворот мыслей выжимали меня досуха, оставляя лишь усталость. Спать не получалось — разум не умолкал, перебирая слова старухи, загадку яблока и мою собственную бесполезность.
— Лина, ты две недели не выходила из дома, — сказал отец, и в его голосе сквозила привычная забота. — Не пора ли развеяться?
— Мы ездили на ярмарку, — напомнила я, не поднимая глаз. — Где вы меня бросили. Снова.
— Как бы нам ни было жаль твои чувства, дорогая, — вмешалась мама, её тон был сладким, как яд, — остаться дома ты не можешь.
Жаль моих чувств? Я едва не фыркнула. Её слова звучали, как завуалированное: Сиди дома, не позорь нас, напоминая всем, что ты — белая ворона. Но вслух я промолчала.
— Это последние официальные приёмы перед соревнованиями, — заявила Шания, будто я была бедуином, только что выбравшимся из пустыни Ши’Фа. — Ты не можешь их пропустить.
Я стиснула зубы. Восемь балов — дань традициям, которой следовали все королевские семьи. Один из них устраивала наша семья, и, конечно, он будет в стиле ледяного царства — холодного, как моя магия, и такого же неподатливого. Я почти слышала, как Шания уже представляет себя в центре внимания, сияющей, как звезда, в отличие от меня.
— Кто открывает балы? — спросила я у отца, стараясь отвлечься.
— Семья Аква, — ответил он с улыбкой. — Кажется, ты в детстве дружила с Колдером. — он подмигнул. — Слышал, он завидный жених.
— Папа! — возмущённо воскликнули мы с Шанией в один голос.
— Что папа? — рассмеялся он. — Я не слепой. Колдер — симпатичный молодой человек. Не знаю, какова его военная выучка, но это дело наживное. Да и Шеврон не мог воспитать плохого сына.
Отец и Шеврон, отец Колдера, были неразлучны со школьной скамьи, как братья, понимавшие друг друга без слов. Я невольно улыбнулась, вспоминая, как Колдер в детстве, когда мама запирала меня в комнате за очередной проступок, пробирался ко мне через окно. Пока его не поймали и не наказали. Тогда всё было проще — единственной бедой было нехватка конфет. Теперь же мир стал сложнее, а я — чужой в нём.
Традиция — тяжёлое бремя, особенно для тех, кто не вписывается в её рамки. Поэтому я сидела в душной карете, направляясь на первый из восьми балов. Платье липло к телу, словно вторая кожа, воздуха не хватало. Я ёрзала, то и дело одёргивая подол, мечтая оказаться где угодно, только не здесь.
— Может, прекратишь? — прошипела Шания, толкнув меня локтем.
— А может, это от того, что ты заняла всё сиденье? — огрызнулась я, толкнув её в ответ.
— Я не хочу, чтобы моё платье помялось, — фыркнула она, ущипнув меня. — Кому-то, может, плевать на свой вид, но не мне.
— Да кому нужны твои тряпки, — ущипнула я её в ответ, — если ты даже разговор поддержать не можешь, не восхваляя себя?
Шания ахнула так, будто я обозвала её коровой. Её глаза округлились, и карета наполнилась её возмущённым писком.
— Возьми свои слова обратно! — пропищала она.
— И не подумаю, — ответила я, скрестив руки.
— Девочки… — начала мама, её голос дрожал от едва сдерживаемого раздражения.
— Оставь их, Лакиша, — улыбнулся отец.
Он всегда радовался любому нашему общению, даже если это были споры. Наверное, потому, что мы так редко разговаривали по-настоящему. Но Шания не унималась.
— Ты деревенщина! — бросила она мне в лицо.
— А ты самовлюблённая, — парировала я.
— Курица!
— Дура.
Она открыла рот, явно готовясь выдать что-то особенно ядовитое, но карета резко остановилась, и её слова повисли в воздухе. Дверь распахнулась, и шум бала — звон бокалов, смех, шорох дорогих тканей — ворвался внутрь. Я стиснула юбку платья. Что-то подсказывало мне, что этот вечер будет не просто очередным испытанием традиций.
Поместье семьи Аква стояло особняком среди вычурных дворцов королевских родов. В нём не было кричащей роскоши, только простота, пропитанная изысканностью, как полотно, сотканное из тончайших нитей. Дом Колдера был тёплым, живым, окружённым аурой семьи, где каждый поддерживал друг друга. Я невольно сравнивала его с нашим — холодным, как лёд, что жил во мне, и таким же неподатливым.
Когда наша карета подъехала, поместье уже гудело от гостей. Толпа была такой плотной, что, казалось, даже яблоку негде упасть. Мы встали в очередь, чтобы поприветствовать хозяев, и я мельком заметила Колдера с его младшей сестрой — крохотной, как тень, цепляющейся за отца. Очередь тянулась бесконечно, но традиции требовали терпения, и мы ждали.