Он заметил отсутствие хруста снега и обернулся, его лицо было тёмным, как грозовое небо.
— Я планирую сегодня попасть домой, — бросил он с раздраженно. — Шевелись.
Я открыла рот, чтобы объяснить, что мне плохо, что я задыхаюсь, но выдохнула лишь:
— Нечем дышать.
Глаза закатились, и тьма поглотила меня, как бездонная пропасть.
Очнулась я от звука собственного дыхания — хриплого, неровного. Дерек склонился надо мной, его лицо было хмурым, с глубокими морщинами между бровей. На миг мне захотелось разгладить их пальцами, но я сжала кулаки, подавляя этот глупый порыв. Его глаза, серые и холодные, как сталь, изучали меня, и я чувствовала себя пойманной в ловушку.
Я попыталась сесть, но голова закружилась, как будто горы всё ещё качались подо мной.
— Полежи, — тихо сказал он, и в его голосе не было привычной резкости.
— Что это было? — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится, словно пытается вырваться из груди.
— Горная болезнь, — вздохнул он, и в его тоне мелькнула тень вины. — Забыл про неё. Если бы ты меньше болтала и больше работала, мы бы этого избежали.
Болтала? Это я возмущалась меркантильностью его женщин? Ярость вспыхнула, как молния в сухую бурю.
— Знаешь, что… — начала я, но он перебил, его голос стал неожиданно мягким.
— Что? — спросил он, и уголки его губ дрогнули в улыбке — лёгкой, непринуждённой, такой чужой на его лице.
Я застыла, открыв рот, не веря глазам. Дерек улыбался. Это было так странно, так неправильно, что я потеряла дар речи.
— Ничего, — буркнула я, отводя взгляд.
Он не поймёт. Или, как всегда, вывернет мои слова в свою пользу. Я поднялась, и — о чудо! — Дерек помог мне, взяв под руку. Его забота была так непривычна, что я отстранилась, настороженно глядя на него. Он вскинул бровь, и его улыбка стала шире, почти насмешливой.
— Что?
— Ничего, — ответила я, опуская глаза. — Долго ещё идти?
— Нет, — он вернулся к своему обычному тону, холодному и деловитому. — Идём.
Я плелась за ним, ноги дрожали, но я шла, цепляясь за остатки упрямства. Он оборачивался, проверяя, не отстала ли я, и это раздражало ещё больше.
Через час перед нами открылся вход в пещеру — чёрную, как безлунная ночь, с зубчатыми краями, словно пасть древнего зверя. Дерек шагнул к ней, будто это был пустяк, и у порога обернулся.
— Ждёшь особого приглашения? — осведомился он, и в его голосе мелькнула уже привычная насмешка.
Почему он всегда груб со мной? Я проглотила обиду.
— Я не пойду в тёмную пещеру, где, возможно, ждёт смерть, — отрезала я, скрестив руки.
— Я иду с тобой, — сказал он, и его тон был таким уверенным, что я почти поверила.
— Не аргумент, — бросила я, стараясь не смотреть в его глаза.
— Ты обязана, — он наклонил голову, и его взгляд стал тяжёлым, как камень. — Выполнять договор.
— Обязательств слишком много, — выпалила я, чувствуя, как ярость поднимается, как буря.
— Боишься за жизнь? Не стоит, — он шагнул ближе, и его присутствие было как давление гор. — Я рядом.
— Ага, как час назад, — бросила я, намекая на обморок.
Его глаза потемнели, кулаки сжались, и я почувствовала, как воздух между нами сгустился.
— Мы это обсудили, — прорычал он, и его голос был как раскат грома.
— Нет, — я мотала головой, чувствуя, как усталость и гнев сливаются воедино. — Я устала.
Дерек сделал шаг, сократив расстояние, и положил горячие ладони на мои плечи. Его прикосновение было неожиданным, почти обжигающим.
— Я понимаю, — шепнул он, и в его голосе мелькнула тень чего-то человеческого.
Я посмотрела в его глаза — серые, стальные, безжалостные. Они не знали компромиссов, но в этот момент в них было что-то ещё. Усталость? Сомнение? Я не могла разобрать.
— Нет, не понимаешь, — сказала я, и мой голос дрожал от правды, которую я не хотела признавать.
Он не мог понять, как тяжело быть рядом с ним. Каждый день я вела войну с сердцем, убеждая себя, что он не для меня, что он — буря, которая разорвёт меня на части. Глупое сердце не слушало, цепляясь за каждый его взгляд, каждый жест. Но я знала: он принесёт только боль.
Я набрала воздуха, чувствуя, как холод наполняет лёгкие, и шагнула к пещере.
— Давай покончим с этим, — сказала я, стараясь звучать решительно.
Но его рука остановила меня, твёрдая, как сталь.
— Я сам, раз ты такая трусишка, — он надел мне на палец кольцо, и его холодный металл обжёг кожу. Затем он повернулся и скрылся во тьме пещеры, как тень, поглощённая ночью.