Когда слова полились из меня, произошло нечто странное. Калеб снова ожил. Это было почти, как если бы он сидел в комнате, в углу вне поля зрения. Я так отчетливо слышал его голос в ушах. Я видел его, эту широкую ухмылку, разделяющую его лицо на две части. Атмосфера изменилась, стала светлее. Как всегда, когда Калеб был рядом.
Калеб был непохож на меня. Всю свою жизнь он знал только любовь. Семейные ужины, сказки на ночь, аплодисменты от наблюдавших за каждой игрой. Он был уверенным и добрым. Не только для меня, но и для всех. Я же был неудачником. Калеб был парнем, который нравился всем.
Один час превратился в два, Бранфорды не произнесли ни слова. Когда, наконец, мне нечего было сказать, когда каждое воспоминание было вытащено, очищено и оживлено, я потер лицо ладонью, готовясь к словесному нападению.
Но ничего не произошло. Я смотрел туда-сюда на их лица, искал что-нибудь, чтобы дать понять мне, что делать – остаться или уйти. Их слезы высохли, я поймал несколько улыбок, пока говорил, даже один или два мокрых смешка. Вытер руки о джинсы, чувствуя, что не хочу уходить. Не только из-за Бранфордов, но и потому, что в этой комнате я почувствовал осколок прощения. От Калеба.
Я встал, ощущая себя полностью опустошенным, но легче, чем когда-либо после аварии.
Я был на полпути к двери, когда услышал, как мистер Бранфорд прочистил горло.
– Калеб равнялся на тебя. Он всегда говорил, что однажды ты станешь знаменитым. Полагаю, он оказался прав.
Я не знал, что сказать, но повернулся, встретившись с его грустным взглядом. Глубокий вздох донесся из его легких.
– Спасибо за то, что пришел сюда, за то, что поделился воспоминаниями о нашем сыне, и за то добро, которое делал в последние годы. Калеб бы гордился тобой.
Вспоминая мое первоначальное нежелание протянуть руку к Бранфордам, я чуть не задохнулся от стыда, поднявшегося у меня в горле. Моя голова уныло кивнула вперед. Я не заслуживал их снисхождения, не тогда, когда я должен был сделать это много лет назад.
Но какой бы не был приговор, я решил провести остаток жизни, доказывая его правоту.
* * *
– Садись. Я хочу, чтобы ты рассказал нам все, – издевательский тон Тревиса действовал мне на нервы, когда мы вернулись домой. Последнее, что я хотел сделать, это поделиться чем-нибудь о моем разговоре с Бранфордами, не говоря уже обо всем. Но Гевин тоже был там, и даже Делэни ждала в столовой. Из всех людей, собравшихся в комнате, она была важнее всего. Я подошел к ней, подтянул к груди и наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку, вдыхая цитрусовые ноты шампуня.
– Ты была права, – прошептал я ей. – Мне нужно было это сделать. Для них и для меня.
– Пайпер, – внезапно прогремел Тревис, указывая на нее. – Включи телевизор!
Мы все повернулись к плоскому экрану, который был установлен над столом. Тревога сжала мою грудь, когда местные новости прокрутили кадр с Бранфордами перед кирпичным офисным зданием, где я только что встречался с ними. Они были окружены ордой репортеров, давящих на них, пока шли к стоянке. Полиция была так занята, что не потрудилась сопроводить родителей Калеба к их машине? Гнев овладел мной, когда Пайпер тыкнула на пульт дистанционного управления, увеличивая громкость до оглушительного уровня.
– Что вы делали в здании суда?
– Вы хотите, чтобы Шейн Хоторн провел остаток своей жизни в тюрьме?
– Вы разговаривали с Шейном?
– Вы обвиняете Шейна в смерти вашего сына?
Бранфорды вздрагивали от каждого вопроса, репортеры преследовали их шаг за шагом. Отец Калеба остановился, чтобы полезть в карман за ключами. Он отпер машину, открыл дверь для своей супруги и помог ей, прежде чем обойти капот. Перед тем, как открыть собственную дверь, он сделал паузу.
– Нет. Мы не обвиняем Шона в аварии. Мы не знали, что думать после его ухода, когда он исчез много лет назад. Но после разговора с ним, и после молитвы и поиска в наших сердцах того, чего хотел бы Калеб, мы хотели бы, чтобы окружной прокурор снял обвинения, – его голова опустилась, голос раздался с изнеможением и горем. – Теперь, пожалуйста, оставьте нас в покое.