И в конце концов Аудхари упомянул об этом.
— С тобой последние дни что-то не так, — заметил он после одной из схваток на рапирах. Они давно уже перешли на ты, как это было принято у молодежи всех сословий.
— Неужели? И что бы это могло быть?
Он рассмеялся.
— Я не могу точно сказать.
Они не стали тогда развивать эту тему. Аудхари, казалось, сожалел о том, что вообще затронул ее, а Келтрин, естественно, не стремилась прояснять все до конца.
Тем не менее она снова и снова возвращалась к двусмысленным словам Аудхари. Почему он не мог сказать? Потому ли, что на самом деле не знал, что же в ней изменилось? Или же считал, что говорить с нею о таких вещах неловко? Хотя он больше не возвращался к этому разговору, Келтрин казалось тем не менее, что самый тон его обращения к ней стал иным, возможно, более игривым. Он между прочим сказал ей, что она, судя по всему, недосыпает. Заметил, что в ее походке появилась новая притягательная сексуальность. А ведь раньше он никогда не говорил ей ничего подобного.
Она спросила об этом Фулкари, а сестра ответила ей, что мужчины часто меняют стиль разговора с женщиной, как только им начинает казаться, что та стала более доступной, чем была прежде.
— Но я не стала доступной! — возмутилась Келтрин. — И уж во всяком случае, не для него.
— Даже в этом случае. Все твои манеры заметно изменились. И он мог принять это за обнадеживающий признак.
Келтрин не очень-то понравилось предположение о том, что все мужчины Замка способны сразу определить, что она с кем-то спит. Она была все еще слишком плохо знакома с миром взрослых, чтобы чувствовать себя в нем как дома; ей хотелось держать свои отношения с Динитаком втайне от всех, не сообщая о своем переходе в разряд взрослых никому, кроме, возможно, сестры. Мысль о том, что Аудхари или кто-то еще мог, взглянув на нее, сразу понять, что она делала это с кем-то, и потому решить, что она, может быть, захочет сделать это еще и с ним, была тревожной и даже оскорбительной.
Возможно, думала Келтрин, она неправильно понимает происходящее. Она надеялась, что так оно и было. Ей меньше всего на свете хотелось, чтобы ее добрый искренний друг Аудхари начал делать ей нескромные предложения.
Тем не менее она, по совету своей горничной, как-то в Звездный день спустилась на один из нижних уровней Замка, в его торговую часть, и купила у торговца волшебными товарами изящно сплетенный из проволоки крошечный амулет — он именовался фокало, — предназначенный для избавления от нежелательного внимания мужчин. И в первый же раз, отправляясь на занятия фехтованием с Аудхари, прицепила его к воротнику своей фехтовальной куртки.
Аудхари заметил амулет с первого же взгляда.
— Для чего ты это нацепила, Келтрин? — рассмеялся он.
— Просто нацепила, и все, — резко отозвалась она, почувствовав, что щеки у нее вспыхнули ярким огнем.
— Тебе кто-то досаждает? Ведь девушки именно поэтому носят фокало. Чтобы дать понять, отстань от меня.
— Ну…
— Постой, постой… Келтрин, это не меня ли ты опасаешься?
— Честно говоря, — начала она, чувствуя себя невыразимо взволнованной, но понимая, что у нее нет никакого выхода, кроме как высказаться до конца, — последнее время мне стало казаться, что отношения между нами стали какими-то не такими. Или, возможно, мне это просто кажется. Твои слова о том, что моя походка стала сексуальной, и еще много подобных вещей. Может быть, я во всем не права, но… о, Аудхари, я сама не знаю, что хочу сказать…
Он был, похоже, больше удивлен, чем рассержен.
— Вообще-то я и не думал, что ты можешь таким вот образом истолковать мои слова. Но могу твердо сказать тебе одну вещь: когда ты рядом со мной, фокало тебе не нужен. Я с первого нашего знакомства твердо знал, что совершенно не привлекаю тебя.
— Как друг очень привлекаешь. И как партнер по фехтованию.
— Да. Но только так, и никак иначе. Это было очень легко угадать. Ну, а сейчас у тебя появился любовник, правда? Так зачем же тебе связываться со мною?
— Ты и об этом знаешь?
— Келтрин, это же крупными буквами написано на твоем лице. Даже десятилетний мальчишка и то понял бы. Ну и слава Божеству — вот и все, что я могу сказать! Кто бы он ни был, этому парню по-настоящему повезло. — Аудхари сдвинул защитную маску на лицо. — А нам теперь, думаю, пора приниматься за дело. Защищайся, Келтрин! Раз! Два! Три!
— Я не собираюсь вторгаться в твою личную жизнь, Динитак, — сказал Деккерет, — но Фулкари рассказала мне, что ты в последние недели много общался с ее сестрой.
— Это так. Мы с Келтрин в последнее время проводили вместе много времени. Очень много.
— Она милая девочка, эта Келтрин.
— Да. Да. Признаюсь, что нахожу ее совершенно очаровательной.
По приглашению Деккерета они обедали вместе — только вдвоем — в личных покоях короналя. Лакей Деккерета подал им великолепную еду: рыбу в пряном маринаде, разноцветные сладкие грибы из Каджит-Кабулона, целиком зажаренную с ягодами токки ляжку билантуна — и то и другое доставили с другого континента, из Нарабаля, притаившегося в самой удаленной части Зимроэля, — и прекрасное, отличающееся подчеркнуто терпким вкусом красное вино из Сандарейны. Деккерет ел спокойно и с аппетитом; Динитак, сегодня особенно непоседливый и нервный, казалось, вовсе не испытывал голода. Он отщипнул по кусочку от каждого из блюд, а к вину не притронулся вообще.
Деккерет внимательно разглядывал друга. Он знал, что за долгие годы их знакомства у Динитака происходили иногда случайные и непродолжительные романы то с одной, то с другой женщиной, но ни один из них не имел серьезных последствий. У него сложилось впечатление, что Динитак сам не хотел развития своих романов, что он не испытывал особой потребности в постоянном женском обществе. Но из рассказа Фулкари он сделал вывод, что сейчас происходило нечто совсем иное.
— Честно говоря, — продолжал Динитак, — я рассчитываю увидеться с нею сегодня вечером, сразу же после того, как расстанусь с вами. Так что, Деккерет, если вы хотите обсудить со мной какое-то дело…
— Хочу. Но обещаю не задерживать тебя здесь слишком долго. Я вовсе не желаю, чтобы деловые вопросы становились преградой на пути истинной любви.
— Такой сарказм недостоин вас, мой лорд.
— А разве я изъясняюсь саркастически? Я-то считал, что сказал чистую правду. Но давай перейдем к делу. Которое непосредственно касается Келтрин.
— Келтрин? — переспросил Динитак, сразу нахмурившись. — Каким же образом? И с какой стати?
— Насколько я понимаю, — сказал Деккерет, — наш план начинается с того, что в следующий Третий день мы отправляемся на запад. Так как мы будем отсутствовать в течение нескольких месяцев или даже больше, возможно, намного больше, то я пригласил тебя сегодня для того, чтобы обсудить, хочешь ли ты пригласить Келтрин сопровождать нас в этой поездке.
На лице Динитака появилось выражение крайнего изумления. Он привстал с кресла; на его лице вспыхнул румянец, хорошо заметный даже под темным сувраэльским загаром.
— Я не могу сделать этого, Деккерет!
— Что-то я не понимаю тебя. Что значит «не могу»?
— Я хочу сказать, что об этом не может быть и речи. Просто возмутительная идея!
— Возмутительная? — повторил Деккерет, в комическом испуге сощурив глаза. Хотя их дружба длилась более двадцати лет, он все еще не был способен предвидеть, когда ему грозит опасность так или иначе задеть щепетильность Динитака. — Почему же? Что я сказал дурного? По словам Фулкари, ты и Келтрин совершенно без ума друг от друга. Но когда я предлагаю избежать долгого и несомненно болезненного расставания с нею, ты взрываешься, как будто я сказал какую-то жуткую непристойность.
Динитак, похоже, начал успокаиваться, но все равно казался потрясенным.