Однажды в безлунную ночь я встал с постели. Уильям спал в своей детской кроватке. Меня никто не видел, кроме нашего огромного охотничьего пса по кличке Джастис. Он тихо заскулил, собираясь последовать за мной. Я приказал ему замолчать, вышел и перед его носом закрыл за собой дверь.
Доски выглядят крепкими, но, как и все, на что мы полагаемся в этой жизни, внутри они были трухлявыми. Гниль съела их. Достаточно приложить усилия, и поддадутся даже самые крепкие в центре.
В одну из ночей, когда моя няня спала, а трое стражников у стены спорили, кому достанется серебряная монета, найденная ими на ступеньках при смене караула, я спустился по веревке и ступил в сокровищницу своего отца. Смахнул труху с рубашки, стряхнул мелкие щепки с волос, расчехлил фонарь и поставил его на пол.
Награбленные сокровища Анкрата, свезенные сюда со всех уголков империи, лежали на каменных полках, вываливались из переполненных сундуков, грудились кучами. Рыцарские доспехи, мечи, золотые монеты в деревянных бочонках, какие-то механизмы, похожие на насекомых, — все это поблескивало в свете фонаря и наполняло воздух странным ароматом из смеси цитрусовых и металла. Я нашел то, за чем пожаловал сюда, рядом со шлемом, наполненным шестеренками и пеплом.
Подарок герцога меня не разочаровал. Под стеклянным куполом, который вовсе не был стеклянным, на диске из слоновой кости, который не был на самом деле из слоновой кости, стояла крошечная церковь, а вокруг нее такие же крошечные домики, и там была фигурка человечка, и еще одного. Я поднес загадочную вещицу поближе к фонарю и начал рассматривать, поворачивая ее то так, то эдак, и вдруг там внутри заклубились снежные вихри, они поднимались снизу такие густые, что вскоре сквозь них нельзя было ничего разглядеть. Я держал в руке полусферу, внутри которой бушевала метель. Я поставил полусферу на место, испугавшись, что могу ее сломать. И — чудо из чудес — метель начала стихать.
Сейчас это для меня уже не чудо. Я знаю добрую дюжину мастеров, которые могут сделать нечто подобное всего за несколько недель. Все из того же стекла и слоновой кости, не знаю, из чего они сделают снег, но древнее чудо исчезло, волшебство исчезает, когда тебе больше шести лет. Но в тот момент все это было настоящим чудом. Украденным чудом.
Я еще раз встряхнул полусферу, и снова поднялась метель, повергающая в хаос миниатюрный мир, и снова метель улеглась, воцарился прежний покой. Снова я потряс полусферу. Все это казалось неправильным. Буйство метели ничего не значило. Для чего же тогда вся ее разрушительная сила? Мужчина продолжал свой путь к церкви, а женщина продолжала ждать его у дверей дома. Я держал в руках весь мир, и как бы я его не сотрясал, заставляя части одного целого складываться в новые конфигурации, ничего не менялось. Мужчина никогда не дойдет до церкви.
Уже в шесть лет я знал о Войне Ста. На карте отца мои деревянные солдатики вели настоящие бои. Я видел, как через Высокие Ворота возвращались войска, потрепанные и окровавленные, одни женщины рыдали в тени, другие бросались к своим вернувшимся мужчинам. Я читал книги о сражениях, о наступлениях и отступлениях, о победах и поражениях. Если бы отец знал меня, он бы даже прикасаться к этим книгам не позволил. Я все это понимал и знал, что держу целый мир в своей правой руке. И это была не какая-нибудь игрушечная земля, игрушечная церковь и крошечные фигурки людей, сделанные руками древних. Это был мой мир. И никакие потрясения его не изменят. Мы можем вовлекать друг друга в невообразимые водовороты интриг, кровавые сражения, убивать, разрушать, восстанавливать, но как только туман рассеется, война будет продолжаться — неизменно, поджидая меня, моего брата, мою мать.
Если игру нельзя выиграть, измените саму игру. Это я прочитал в книге Кирка. Не раздумывая, я бросил полусферу через голову и разбил ее об пол. Из груды осколков я вытащил фигурку мужчины размером с пшеничное зернышко у меня между пальцами.
— Ты свободен, — сказал я и щелчком отбросил его в угол, чтобы он нашел свою дорогу домой, потому что у меня не было ответов на все вопросы тогда, не было их и сейчас.
Я покинул сокровищницу, ничего не взяв, едва выдержав подъем по веревке. Я чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным. Сделанное казалось мне самым правильным поступком, и я был уверен, что все остальные подумают так же и не сочтут это за преступление. С ноющими руками, покрытый древесной трухой и царапинами, я взобрался на парапет.