На зубчатой стене крепости я уже видел четырех человек. Нас разделяли пятьдесят ярдов, и они открыли стрельбу. Я поднял щит. Одна стрела вонзилась в него, обозначилась металлической точкой наконечника с внутренней стороны, остальные стрелы с сухим треском рассыпались по камням.
Честно говоря, крепость не была крепостью в полном смысле этого слова, скорее наблюдательным пунктом. Там мог разместиться гарнизон из тридцати человек при условии, если солдат поставить локтем к локтю, но, по всей видимости, гарнизона в полном составе здесь уже давно не было.
Когда я подошел достаточно близко, люди на стене крепости рассмотрели меня и воспрянули духом. К ним приближался юнец не старше шестнадцати, вооруженный арбалетом. К четверке присоединилось еще трое: не солдаты, никакой военной формы, так — разношерстная ватага; они смотрели на меня сквозь опускную решетку ворот.
— Разве вы не хотите впустить меня? — крикнул я.
— Как твой дружок? — крикнул в ответ толстяк. Его товарищи засмеялись.
— Отлично. Что-то испугало его лошадь, и он упал с нее. Очухается и встанет. — Я вытащил из щита стрелу. — Чья стрела? Могу вернуть. — Я был совершенно спокоен, никакого волнения, и вместе с тем чувствовал какой-то вихрь, темнело небо, и он несся ко мне над землей, поросшей высокой травой.
— Давай, — за решеткой один из охраны фыркнул и начал поворачивать колесо, демонстрируя крепкие мускулистые руки, белые под грязной одеждой. Решетка медленно ползла вверх, ее цепи наматывались на зубчатые колеса.
Двое на стене переглянулись. Нетрудно было догадаться, что они хотели получить с меня не только стрелу. Я пошел к решетке и должен был оказаться возле нее как раз в тот момент, когда она поднимется достаточно высоко, чтобы пройти под ней, не нагибаясь. Я почувствовал вонь, от которой после нескольких ночей на свежем воздухе у меня защипало глаза. Вихрь, который несся ко мне по сокровенной пустоте моего сознания, обрушился в тот момент, как я вошел в крепость. Я протянул стрелу ближайшему ко мне стражнику — худому парню, державшему в руке ни больше ни меньше как топор палача. Он поднял руку, и в следующее мгновение стрела торчала у него из глаза.
В таких ситуациях неизбежно возникает несколько секунд всеобщего молчания и замешательства, и только потом раненый начинает кричать. Те немногие, которые в эти короткие секунды сохраняют способность действовать, имеют шанс прожить долгую жизнь. Из семерки стражников только один начал действовать прежде, чем раненый закричал, но я его опередил. Не успел он протянуть ко мне руку, как я схватил его за запястье, ударил по локтевому суставу щитом Макина, крутанул его так, что он сшиб с ног стоявшего рядом стражника и только потом ударился головой о стену. Люди с быстрой реакцией имеют шанс прожить долгую жизнь, но иногда именно из-за этой своей способности они оказываются первыми в очереди на тот свет.
Я отступил назад, практически к самой решетке ворот, которая начала опускаться, сорвал с плеча арбалет нубанца, развернул его и, практически не целясь, нажал одновременно оба спусковых крючка. Обе стрелы попали в одного человека. С одной стороны, пустая трата стрел, с другой — этот стражник единственный был в стальных доспехах, в которых теперь сияли две большие дырки.
Решетка со стуком опустилась у меня за спиной, подняв ветерок, пробежавший по моему затылку. В поле моего зрения оставалось еще четыре стражника. Здоровяк у колеса решетки схватился за меч, сбитый поднимался, он особенно не пострадал. Еще пара, по виду братья: широкоплечие с всклокоченными волосами и гнилыми зубами, — двинулись ко мне. Они сделали правильный выбор. Когда превосходишь противника числом, бросайся в бой, пока противник не бросился на тебя. Я толкнул ворота, чтобы увеличить ударную силу. За надвигавшейся парочкой был перевес, но если, прикрываясь щитом, броситься вперед, да еще нацелиться металлическим краем щита в уязвимое место, например горло, то и у меня может появиться преимущество, несмотря на то, что я уступаю в весе.
У меня не было страха, лишь необходимость убивать, что-то подкрадывалось ко мне, заползало внутрь, и смыть это нечто можно было только кровью.
Один из уродов упал у моих ног. Кровь, слюна, осколки зубов брызнули мне в лицо. Второй навис над нами, когда я выхватил из сапога кинжал Грумлоу.
Орудовать кинжалом — кровавое дело. Ты чувствуешь, как лезвие входит в плоть, пронзает ее до самых костей, и на тебя фонтаном хлещет кровь, в ухо бьет крик, через рукоятку передается судорога боли. Я мог бы сказать, что все это помню, но я не помнил. Мною овладела ярость, залила мир алой краской, я ревел зверем и убивал. И словно со стороны видел, как отбежал от ворот и выхватил меч и как по сигналу гарнизон по двум узким лестницам справа и слева поспешил вниз. Первые попытались отступить назад, но на них напирали те, что были у них за спиной.