— Сию же секунду. Я мигом.
Когда доджен бросился прочь, Роф окликнул его:
— И ты выгуляешь моего пса? А потом отведи его в мой кабинет.
— Ну конечно, мой господин. С удовольствием.
Роф повернулся лицом к открытым дверям своего кабинета, будто собирался на виселицу.
— Рив, созови Братство.
— Будет сделано. И Сэкстон тоже должен присутствовать. Кто-то должен высказать мнение о законности этого безобразия.
Роф не ответил. Он просто зашел в бледно-голубую комнату и, словно живая тень, встал, окруженный французской мебелью.
И в этот момент Сэкстон увидел всю тяжесть бремени, возложенного на его плечи, почувствовал жар огня, опалявшего его ноги, шаткость положения. Роф был носовой частью корабля… и поэтому первым врежется в айсберг.
Это так неблагодарно, все это. Часы, проведенные мужчиной за столом своего отца, горы бумаг, прошедшие через его руки, поток страниц, которые были приготовлены посторонними, предоставлены Сэкстоном, рассмотрены Рофом и уже после возвращены отправителям.
Нескончаемая лавина дел.
Поднявшись на ноги, Сэкстон поправил одежду, в которой был у отца, и слишком поздно осознал правду.
Что бы ни произошло дальше, он выберет сторону Рофа… и не просто потому, что отец отрекся от него.
Он слишком хорошо знал, каково это, когда тебя загоняют в тесные рамки… каково бывает потом, когда третируют за несоблюдение традиций.
Они с Рофом близки по духу.
В трагическом смысле.
***
В тишине и с тяжелым сердцем, Сола гуляла по дому, в котором жила со своей бабушкой, бродила по комнатам, видя все и одновременно ничего.
— Я могу нанять кого-нибудь для этого, — тихо сказал Эссейл.
На кухне она остановилась возле круглого стола и посмотрела в окно. Хотя на улице не было освещения, она представила заднее крыльцо, укрытое снегом.
Представила Эссейла, стоявшего на улице.
У нее опускались руки. Она приехала сюда со сложенными коробками, чтобы собрать личные вещи… не для того чтобы предаваться воспоминаниям об этом мужчине. Но когда она открыла шкафы и прикинула, сколько ей потребуется свернутой бумаги, на самом деле, у нее в мыслях был лишь Эссейл: не дом, который она оставляла, не вещи, не годы, прошедшие с той осени, как она и ее бабушка приехали сюда и решили, что да, этот дом сгодится для них обеих.
Столько воды утекло с тех пор.
И все же, она могла думать лишь о мужчине, стоявшем позади нее.
— Марисоль?
Она посмотрела через плечо.
— Что, прости?
— Я спросил, с чего ты хочешь начать?
— А… со второго этажа.
Выходя в гостиную, она взяла несколько несобранных коробок, накинула моток скотча на запястье и поднялась по лестнице. На площадке второго этажа, она решила… ее спальня.
Она мгновенно собрала одну из коробок среднего размера, со звуком рвущейся ткани оторвала скотч, используя зубы вместо ножниц, и склеила четыре стенки, способные удержать ее вещи.
Ее бабушка давно занималась стиркой ее вещей и знала, какая одежда была любимой у Солы, и уже привезла ее в дом Эссейла. В комоде осталась запасная одежда, и Сола покидала ее в коробку, не потрудившись свернуть: штаны для йоги, столько раз стиранные, что уже посерели; водолазки, растянувшиеся вокруг горла, но выручавшие в трудную минуту; бюстгальтера с изношенными чашечками; флисовые кофты в катышках; джинсы из старшей школы, по которым она мерила свой вес.
— Вот, — мягко сказал Эссейл.
— Что… — Взглянув на носовой платок, Сола поняла, что плачет. — Прости.
Прежде чем она поняла, Сола села на кровать. Промокнув глаза, она уставилась на платок, перебирая добротную ткань между пальцами.
— Что тебя гнетет? — спросил он, с хрустом в суставах опустившись на колени перед ней.
Подняв глаза, она долго изучала его лицо. Боже, она не верила, что когда-то считала его жестким. Оно было… красивым.
А его невероятные глаза цвета луны были полны сострадания.
Но ей казалось, что скоро это изменится.
— Я должна уехать, — сказала она хрипло.
— Из этого дома? Без сомнений. И мы выставим его на продажу, а ты…
— Из Колдвелла.
Его неподвижность была такой же выразительной, как и активные действия… все изменилось, оставшись при этом на прежнем месте.
— Почему?
Она сделала глубокий вдох.
— Я не могу… я просто не могу оставаться с тобой вечно.
— Конечно же, можешь.
— Нет. — Она уставилась на носовой платок. — Я уезжаю утром и забираю бабушку с собой.
Эссейл вскочил на ноги и прошелся по тесной комнате.