Он кивнул в подтверждение своих слов, и на этом разговор окончился. Я повесил сумку на плечо, полицаи плотно подперли меня с боков, и мы, как три шерочки-машерочки, вышли из магазина.
Напротив входа стояла полицейская машина, и за рулем никого не было. У меня в голове тут же зашевелились вредные мысли.
Их, стало быть, двое, так что, может быть…
Один из них взял меня под руку и прижал ее к своему могучему боку. Почувствовав его дикую силу, я подумал — ох, и здоровый же бык! А он и в самом деле был на полголовы выше меня и килограммов на сорок тяжелее. Второй был таким же, и, когда я понял, с какими ребятами имею дело, вредные идеи в моей голове стали шевелиться чуть помедленнее.
Пока второй полицейский обходил машину, чтобы сесть за руль, этот, не отпуская меня, другой рукой открыл заднюю дверь. Потом он положил лапищу мне на макушку и вежливо, но с неодолимой силой начал направлять мою голову в салон.
И в это время я услышал за спиной негромкий сиплый голос, который с издевательской интонацией произнес по-русски:
— Тебе от мастера привет!
Я попытался повернуть голову, но куда там!
Каменная лапа полицая с легкостью задвинула меня на сиденье, потом он влез сам, и, когда я, наконец, смог обернуться в ту сторону, откуда услышал голос, то увидел сквозь дымчатое стекло закрывшейся двери ухмыляющуюся рожу боцмана, который показывал мне всем известный знак.
Два пальца левой руки скрещивались с двумя пальцами правой, и вместе это образовывало решетку. Я думаю, что этот символ всегда был понятен любому живущему на Земле человеку. А уж мне — и подавно.
Сидевший за рулем полицай завел двигатель, и патрульная машина медленно отъехала от магазина. Я вывернул шею и еще раз увидел Михалыча, который продолжал показывать мне этот ненавистный знак.
Наконец, мы влились в поток машин, и я посмотрел вперед.
А впереди у меня была немецкая тюрьма. И не иначе.
Поколесив по чистеньким оживленным улицам, мы наконец свернули в какой-то тихий переулок, и я увидел впереди небольшой, стоящий отдельно домик.
Судя по надписи и по стоящему перед подъездом домика автобусу с решетчатыми окнами, это и был полицейский участок, в который меня везли. Полицейский, сидевший за рулем, притормозил, и я подумал — ну вот, сейчас мои похождения и кончатся. И буду я лежать на немецких нарах и трескать немецкую баланду. Вообще-то, говорят, что у них в тюрьме хавка поприличнее будет, чем даже в наших вольных столовых, но по мне — уж лучше хлеб с водой на воле, чем икра с марципанами на киче.
До полицейского домика-пряника оставалось метров тридцать, и вдруг из его дверей посыпались вооруженные до зубов полицаи, в касках с забралами и в бронежилетах, с прозрачными щитами и черными дубинками, и дружно полезли в автобус.
Наш водила резко нажал на тормоз, и машина остановилась.
Он схватил висевшую на торпеде рацию и, нажав кнопку, о чем-то обоеспокоенно спросил. Рация хрипло заквакала в ответ. Выслушав то, что ему сказали, полицай повесил ее на место и обернулся к своему напарнику, который сидел рядом со мной. Они возбужденно заговорили о чем-то, затем оба посмотрели на меня, и мой сосед, напрягшись, сказал поанглийски:
— Сидеть спокойно. Не делать проблем.
И, погрозив мне толстым пальцем, выразительно похлопал себя по кобуре, в которой сидела внушительная пушка.
Я подобострастно кивнул, и он, погрозив мне пальцем еще раз, открыл левую дверь и резво выбрался из машины. Его напарник в это время тоже выскочил наружу и бегом направился в участок. Тот, кто только что сидел рядом со мной, уселся на его место и спокойно положил руки на руль. Все это заинтересовало меня, и я спросил:
— Что случилось?
— Террористы, — ответил он и добавил несколько энергичных немецких выражений.
То, что это был немецкий мат, было ясно и без перевода. Я пошевелился, и он строго посмотрел на меня в зеркало. Подняв перед собой руки, я всем своим видом показал, что все в порядке, сижу себе смирненько, и никаких проблем. Посверлив меня особым полицейским взглядом еще немного, он снова стал следить за суетой перед участком.
Наконец, авральная посадка в автобус закончилась. Последним из участка выскочил наш водитель и, спотыкаясь и натягивая на ходу каску, прыгнул в автобус. Двери автобуса закрылись, и он быстро укатил.
Мой водитель врубил передачу, и мы тихо подъехали к самым дверям участка. Полицай вышел из машины, открыл заднюю дверь и сказал мне:
— Выходить спокойно. Не делать проблем. И отошел на два шага.
Я осторожно выбрался из машины, захлопнул дверь, поправил сумку на плече и огляделся.
Полицейский участок, в который меня привезли, стоял в некотором удалении от других домов и был с трех сторон окружен кустами. Судя по всему, это был не настоящий оплот закона и порядка, а так себе, нечто вроде привокзального пикета. Да и я сам в глазах полицейских, судя по всему, был не какимто особо опасным уголовником, а всего лишь неудачливым магазинным вором. Иначе продавцу вряд ли удалось бы уговорить полицаев не надевать на меня наручники.
Повинуясь жесту полицейского, я поднялся по ступенькам крыльца и, открыв дверь, вошел в участок. Мой провожатый вошел следом за мной и закрыл за нами дверь.
Я быстро огляделся.
Это действительно была какая-то вспомогательная полицейская конура. Участок представлял из себя одно большое помещение, в дальнем правом углу которого была решетчатая клетка, а в левом — небольшая отгородка с двумя дверями, на одной из которых было написано «WC», а на другой — «HALT». Так, подумал я, «WC» — это, понятное дело, сортир, а там, где «HALT», судя по всему, хранилось оружие.
За столом у окна сидел толстый пожилой полицай и корпел над какими-то бумагами. Мой страж подтолкнул меня к столу и, указав на стоящий перед ним стул, сказал:
— Сидеть. Не делать проблем.
Ну, блин, достал он меня с этими проблемами! Не знает, что ли, ничего другого? Мне это дурацкое выражение уже в Америке поперек горла встало, так и тут то же самое.
Я уселся на стул, и они заговорили между собой.
Говорили они явно не обо мне, а о том, что происходило там, куда в таком спешном порядке направились почти все полицейские этого участка. И, между прочим, подумал я, в участке, кроме меня, этого здоровяка да пожилого пердуна, никого нет. И тут вредные мысли опять зашевелились в моей голове.
Я продолжал незаметно оглядываться, и, наконец, мой взгляд упал на висевший за спиной старого полицая плакат. На нем было штук пятьдесят небольших фотографий. Преимущественно это были бородатые арабы, но европейцы тоже попадались. На верхней части плаката была крупная надпись на немецком, из которой я понял только два слова — «интерпол» и «террористы».
Понятно, подумал я, и снова перевел взгляд на мелкие, но вполне опознаваемые портреты. И тут у меня потемнело в глазах.
Во втором снизу ряду, на четвертой слева фотографии, был я.
Я уставился на плакат, как баран на новые ворота.
Ошибки не было, это был точно мой портрет, а под ним латинскими буквами было написано «Vassilij S. Zatonsky».
Василий Семенович Затонский.
Это уже серьезно. Это уже так серьезно, что дальше ехать некуда.
Все, подумал я. Надо линять, причем прямо сейчас, пока им не пришло в голову посмотреть на этот плакатик. Понятное дело, они к нему привыкли и уже не замечают его, он для них уже как обои, но все равно, дело пахнет керосином. Настало время спасать свою шкуру.
Я быстро посмотрел на оживленно беседующих полицаев.
Так, дедушка не в счет, а с этим бугаем управиться будет потруднее. Но кто сказал, что будет легко, подумал я и быстро встал со стула.
Мудрить резона не было, и поэтому, когда здоровенный полицай удивленно посмотрел на меня, я провел ему незатейливый, но весьма эффективный размашистый свинг справа в челюсть. Попал я хорошо, полицай слегка поплыл, но моя рука чувствовала себя так, будто я ударил по углу дома. Я быстро добавил ему два раза слева, и он, отступив на шаг и пошатываясь, поплыл гораздо сильнее. Но все же не вырубался и даже потянулся к кобуре. Тогда я схватил стул и от души отоварил его по башке.