Или же Серый мог бы пристрелить Ломоньера.
Это будет открытым объявлением войны. Другие двое Ломоньеров не оставят такое действие безнаказанным. Но, возможно, этому извращенному бизнесу не помешала бы война. Он скатывался в опасную анархию темных закоулков, подвалов, похищений и киллеров задолго до его появления, а теперь становился все более неуправляемым. Возможно, кто-то должен был установить некоторые правила где-то там, наверху, и призвать всех этих безбашенных царьков к порядку. Но это будет непросто, на это могут уйти годы, и в таком случае Серому никак не удастся остаться с Морой и ее семьей. Ему придется отвлечь эту опасность на себя и увести ее подальше от них. И снова погрузиться в этот мир с головой.
Он так страстно желал остаться здесь, в этом месте, где он уже начал отказываться от насилия. В месте, где он снова научился чувствовать. В месте, где он снова полюбил.
Прошла всего секунда.
Рядом вздохнула Мора.
Серый пристрелил Ломоньера.
Он все же был королем.
Глава 46
Блу вполне могла поверить, что демон убил мать Ронана и убивает Кэйбсуотер. Когда они вернулись с обеда с семейством Гэнси – при этом успев принять десятки звонков с телефона Ронана и из дома на Фокс-уэй – казалось, наступил конец света. Над городом клубились рычащие грозовые тучи, сгущаясь в доме, где Серый быстро складывал в сумку то немногое, что успел там оставить.
– Убейте демона, – велел он им всем. – А я постараюсь разобраться с остальным. Я когда-нибудь вернусь сюда?
Мора молча прижала ладонь к его щеке. Он поцеловал ее, обнял Блу и уехал.
Джими и Орла тоже уехали, чем немало шокировали остальных. Они не заслуживали того, чтобы оказаться на линии огня, пояснила Мора, поэтому отправились погостить к старым друзьям в Западной Вирджинии, пока окончательно не прояснится ситуация с Генриеттой и всеми медиумами, оставшимися в городе.
Все назначенные встречи были отменены, так что клиентов не было, а все телефонные звонки сразу переключались на голосовую почту. В доме остались только Мора, Калла и Гвенллиан.
Казалось, это был конец всего.
– Где Ронан? – спросила Блу у Адама.
Адам вывел Блу и Гэнси из дома в зябкий осенний день, стараясь шагать плавно, чтобы не потревожить нахохлившуюся у него на плече Чейнсо; головка птицы поникла. Машина Ронана стояла у обочины чуть дальше по улице.
Ронан без движения сидел за рулем «БМВ», уставившись на какую-то точку на дороге. Над пассажирским сиденьем играл свет… нет, это была не игра света. Там сидел недвижимый Ноа, едва цеплявшийся за свое подобие существования. Он и без того все время горбился, но, увидев швы на лице Блу, согнулся еще сильнее.
Блу и Гэнси подошли к машине со стороны водителя и стали ждать. Ронан не опустил стекло и даже не посмотрел на них, поэтому Гэнси надавил на ручку дверцы, обнаружил, что она незаперта, и открыл ее.
– Ронан, – позвал он. От его мягкого, ласкового тона Блу едва не расплакалась.
Ронан не повернул головы. Он держал ноги на педалях, а руки – на нижней части руля. Его лицо было довольно спокойным.
Как это ужасно – представлять, будто он был последним из оставшихся в городе Линчей.
Адам, стоявший рядом с Блу, задрожал всем телом. Блу обняла его одной рукой. Было жутко даже думать о том, что Ронан и Адам вдвоем побывали в аду, пока она и Гэнси обедали. Отважные чародеи Гэнси, оба сраженные ужасом.
Адам снова задрожал.
– Ронан, – позвал Гэнси второй раз.
Ронан ответил низким, негромким голосом:
– Я жду, чтобы ты сказал мне, что делать, Гэнси. Скажи, куда мне идти.
– Мы не можем повернуть все вспять, – произнес Гэнси. – Я не могу вернуть все это обратно.
Ронан оставался невозмутим. Видеть его глаза пустыми, лишенными огня и кислоты, было страшно.
– Пойдем в дом, – попросила Блу.
Ронан и это проигнорировал.
– Я знаю, что ничего не могу исправить. Я не идиот. Я хочу убить его.
Мимо них с рокотом пронесся автомобиль, по широкой дуге объехав стоявших у открытой дверцы машины Ронана ребят. Весь район, казалось, сжимался вокруг них, донимая их своим присутствием, наблюдая. В машине Ноа наклонился вперед, чтобы заглянуть ребятам в глаза. Его лицо было жалким; он дотронулся до собственной брови, там, где у Блу были царапины.