Аверет хочет разрушить основы этого города, уничтожить всё то, что Учитель создавал десятилетиями. Конечно, отец Майкл не мог этого допустить — и решил ответить, воспользовавшись неясным ему желанием Полата спасти незнакомую девушку.
Дэви Крист хорошо знал своего ученика и осознавал, что тому не хватит силы воли убить человека. Поэтому сначала он предложил убить Аверета: на фоне такого пути любой другой способ решения его задачи показался бы Полату выгодным.
Кроме того, что бы он ни выбрал, Дэви Кристу это было на руку: они ослабляли, обрывали связь учителя с учеником. И даже если тот в самом деле примет веру врага, а не просто сделает вид, отец Майкл сможет объявить его еретиком — и тем самым сохранить спокойствие в городе.
Полат понимал. Может, даже чуть больше, чем ему следовало бы. Дэви Крист предлагает ему выбор без выбора. Он хочет использовать его как оружие в этой войне — но если это поможет спасти Бекки…
— Я выбираю второй путь. Я не позволю Бекки умереть по моей вине. Это было бы неправильно.
Майкл Дэви Крист кивнул.
— Помни: пути назад у тебя нет. Если не справишься, не сумеешь подбить секте колени сейчас — доверие людей к нашей церкви будет утеряно. А Бекки навсегда останется в руках Аверета.
— Но если на кону стоит столь многое, почему вы доверяете это мне? Вдруг я вас подведу?
— Я верю в тебя, Полат. И мне жаль, что ты — нет.
Полат промолчал. Душу тяготило странное ощущение: Полат впервые за долгое время что—то решил сам — и теперь ему предстояло пожинать последствия принятого решения. Но что он будет делать? Как добьётся своей цели? Пока что он этого не знал — да и волновало его нечто другое:
— Я собираюсь сделать шаг в темноту, знаю. Но, учитель… Если я провалюсь слишком глубоко — я хочу, чтобы вы удержали меня от падения в бездну.
— Полат… — со вздохом произнёс учитель.
— Я не хочу становиться вашим врагом, понимаете?
— Полат, Полат… Можешь не сомневаться: я не дам тебе ступить на тёмную дорогу. В конце концов, священник я или кто? — добавил он самодовольно.
Дрожащими ногами Полат зашёл в дом, опёрся о стену, глубоко дыша. Мысли не давали ему покоя: он не мог перестать проклинать себя за то, что поддался эмоциям в том переулке. Что решил спасти ту девушку. Зачем? Кто она ему? Никто, совершенно никто! А теперь из—за этого он должен стать сектантом.
Но её ломкое тело, её глаза… Полат не мог забыть этот взгляд. Даже во время разговора с Учителем он то и дело вспоминал его: настолько въелся в душу…
Этот взгляд безмолвной мольбы в тот миг, когда холодная сталь коснулась её горла… Невозможно забыть.
Но нет, не он так пленил Полата. Было в этой мольбе и что—то иное. Она смотрела как та, что спасения ждёт… Но не в силах оставить тьму.
Как помочь ей? Быть может…
— Нет, нет!
Калека прошёл внутрь дома, кляня себя за очередную слабость.
Он не должен ей помогать, не должен доверять этим людям! Разве мало он страдал тогда, когда открыл душу первому встречному? Неужели хочет, чтобы всё повторилось вновь?
Полат вдохнул полной грудью, попытался привести мысли в порядок. Получалось плохо: словно блохи, они скакали, отталкиваясь друг от друга, что—то верещали…
Чтобы сосредоточиться на деле, Полат принялся осматривать комнату. В ней было не так уж и много вещей — в конце концов, сам дом был мал, не больше десяти шагов в длину — но каждый из предметов мог рассказать о владельце многое.
Так, значимую часть комнаты занимали полки с коллекциями. Здесь было всё: от распятых на тонких деревянных дощечках бабочек до необычайно красивых камней или высушенных растений. Ещё с детства Полат питал страсть к прекрасному: и жестоко за это поплатился.
Воспоминания вдруг нахлынули, подобно бушующему потоку, прорывающимся через плотину:
Он видел себя как будто бы со стороны. Ему это показалось чуточку странным — но не более. Куда сильней трогали те события, которые и положили начало его становлению.
Весна. То тут, то там виднеются небольшие лужицы чистой грязи. Деревянный забор, плоские коровьи лепёшки, невысокая трава. Редкие дома. Неумолчный ветер. Запах свежескошенной травы. И круг мальчишек, собравшихся возле самой большой грязевой лужи.
Конечно, стояли они там не просто так. Большая жаба — а может, и лягушка, сейчас Полат не мог точно вспомнить — сидела прямо у воды и призывно смотрела на детей, изредка поквакивая.
Полат мог видеть и себя со спины. Костыль, подкошенная нога… Трудно не узнать. Он родился инвалидом — и хотя он был куда слабее, можно даже сказать, дряхлее сверстников, в нём было то, чего не было у них.
Душа. Чуткая, изнеженная, готовая видеть прекрасное абсолютно во всём. Сеющая вокруг себя гармонию. Любящая каждое живое существо без исключения. И потому так ярко и так больно отозвались в нём слова мальчика, чей образ потерялся в годах памяти: