— А давайте её разрежем! Поглядим, что там у неё там внутри? Как у червя или что поинтересней?
Странным грохотом отзвучали эти слова. Что—то переклинило… Полат не помнил, что было дальше. Как будто середину сценки вырвали, грубо сшив её начало и конец.
Полат лишь видел себя, схватившегося за кривую ногу и орущего от боли. Костыль был сломан, отброшен в сторону. Он не мог разглядеть своего лица — но знал, что оно было мокрым от слёз, соплей и грязи. Такое не забудешь.
И, словно приговор, из глубин души зазвучало ёмкое, произнесённое тонкими детскими голосами:
— Слабак! Слабак!
Откуда—то из мягких рамок темноты выбежала мама — и склонилась над ним, ладонью вытерла грязь с лица…
Где—то раздавалось протяжное кваканье.
Полат встряхнул головой, прогоняя наваждение. Он всегда так делал, когда вдруг вспоминал о детстве. Всё это уже прошло, больше этого не повторится! Теперь он взрослый мужчина, у него есть власть, с ним приходится считаться! Никто больше не посмеет его унижать… Верно? Не посмеет же?
Калека глубоко вздохнул. От правды не убежать. Детство, может, и прошло… А с тех пор мало что изменилось. Он всё тот же маленький мальчик — но кто теперь может его защитить, если даже Учитель стремится им воспользоваться в своих целях?
Мама, помнится, тоже верила в Бога. И тем непривычней было видеть, как христианство вновь распространяется по этой земле — но в какой—то новой, извращённой форме. Цикл начинался снова.
— «Слабак»! — горько усмехнулся Полат, в который уж раз осматривая полки.
Гладкие камни с необычайном узором, странные растения, бабочки и гусеницы, красивые шершавые птичьи яйца и, наконец, чучела самих птиц… Всё это он собирал в течение долгих лет. И, кажется, с годами всё больше терял ту любовь ко всему живому, присущую ему с ранних лет. Её заменила внешняя эпатажность — отличное средство для того, кто сам из себя ничего не представляет.
Полат почти всю жизнь играл роли — так легче, чем быть кем—то на самом деле. Роль послушного мальчика. Роль хорошего ученика. Роль затворника. Роль любовника и, наконец, роль церковного служителя.
Так чем же роль шпика хуже? Только тем, что на этот раз от того, насколько успешно он вольётся в образ сектанта, зависит слишком многое. От этого зависит, без преувеличения, жизнь — и не только его собственная!
Полат поморщился, когда понял, что его мысли снова и снова замыкаются на Бекки. Что—то с этой девушкой было не так. Аверет угрожал ей, хотя она была, вроде как, его ученицей… Зачем? Разве так поступают с учениками?
Калека ещё раз окинул взглядом комнату. Запасные трости, прислонённые к стене, одинокий стол с жировой лампой с узким горлышком, ключом и кипой жёлтых бумаг на нём, стул, низкая кровать, обширный шкаф…
Полат подошёл к этому шкафу, открыл. Взгляду предстало невероятное множество красочных и внешне дорогих нарядов. Но сейчас мужчину интересовали не они. Нужно было заняться делом — и поэтому откуда—то слева, среди тяжёлых платьев и тончайших шляп, нанизанных на грубые металлические крючки, он выудил простую робу, всю в застывших жёлтых кусочках воска. Со стола взял ключ.
Нужно было заняться делом.
Полат, уже одетый в эту неказистую робу, вышел из дома, хлопнув дверью. Ранний вечер необычайно красил этот город: из—за полумрака не были так чётко видны разномастные дома, плохо уложенные плиты и одинокие помятые лавки редких торговцев. В окнах домов плясали яркие жёлтые огоньки — в чём—чём, но в жире для ламп Дарес точно не нуждался. Возможно, именно из—за обилия этого горючего материала отец Майкл и придумал ритуал сожжения? Обычные люди не понимали, в чём тут дело и принимали всё представление за чистую монету. Но Аверет, похоже, каким—то образом догадался:
Чтобы «душа» вышла из сгорающего тела, необходимо было залить прямо в горло мертвеца огромное количество воды, смешанной с жиром и известью. Причём делать это надо несколько раз в течение дня — постоянно уменьшая сальность жидкости. Но чтобы эта влага испарилась и покинула тело через рот и нос, нужно было её выпарить — и притом быстро. Для этого тело тщательно обмазывалось тем же жиром — именно поэтому кожа сгорала так быстро, а внутренние органы оставались влажными.
А после всё поджигалось с помощью восковых свеч. В отличие от жировых, они были весьма дороги и сложны в изготовлении — но Полат настаивал на том, чтобы в этом отвратительном ритуале было хоть что—то прекрасное. Хотя бы внешне.