— На пятнадцать! — удивился Полат. — Это за что же? Обычный ведь купец, только взгляните на него!
Второй стражник неприятно засмеялся. Выглядел он ухожено, даже молодо, а голос его был куда ниже, чем у первого:
— Он такой же, мать его трахал, купец, как и я! Ворьё поганое! Гляньте-к, мастер Полат. Эвона сколько накрадовал! Тут и часы чьи-то, и подсвешники из церкви…
— Из церкви? — недоверчиво переспросил увечный.
Полат приподнял трость, сделал несколько шагов к прилавку. Подсвечники были серебряными, с отличительным клеймом на ножке: никаких сомнений не оставалось.
Калека в пол-оборота повернулся к рыжему, снова окинул его оценивающим взглядом. Он был упрям и потому смотрел вызывающе то на стражников, то на самого Полата, скрестив руки на груди.
— Всегда знал, что ты сумасшедший, Суини. — быстро проговорил увечный. — Но красть у отца Майкла…
Полат неодобрительно зацокал языком. Юноша вжал голову в плечи, но взгляда с Полата не сводить не спешил. Он был донельзя горд — и потому не умел так просто принять поражение.
— Прошу… У меня семья… Жена, дочка. — проговорил он, стараясь оставаться спокойным. — Передайте им эти вещи! Церкви они ни к чему, а…
— А те словов не давали, подонок! — рявкнул второй стражник. Но калека остановил его жестом.
— Продолжай. — строго приказал Полат вору.
Но Суини молчал. Может, оно и к лучшему: что ещё такого он мог сказать?
Полат же подумывал о том, чтобы передать часть этих вещей семье несчастного. Как-никак, он неплохо знал его жену Иду — по долгу службы, разумеется. И хотя он слабо понимал чувства Суини к ней, слабо понимал, что вообще такое любовь, он не мог не ценить эту странную привязанность. Этой женщине ещё можно было помочь — в отличие от вора. Но перед этим следовало кое-что уточнить.
— А кто отдал приказ? — обратился Полат к стражникам.
Те торопливо прислонили руки к сердцам и пробормотали:
— Святой отец Майкл Дэви Крист.
Суини побледнел. И не без причины.
Он, как и Полат, прекрасно знал, что отец Майкл — глава церкви, а значит, и всего города — был непреклонен в своих решениях. Например, однажды он велел заточить одну распутную девку в тюрьму за ересь — а когда грязь с её лица протёрли и выяснилось, что это его собственная жена, Дэви Крист своего решения не изменил. В тюрьме она и умерла. При родах.
В высшей степени справедливый и непредвзятый человек. Именно такие, как он, способны движением твёрдой руки разрушать города, а на их месте воздвигать новые, прекрасней и величественней вдвойне.
Но сейчас его непреклонность на руку не играла никому. Полату искренне хотелось помочь рыжему парню. Пятнадцать лет за воровство… Это, конечно, ничто: обычно вору отрубали руку, а то и две. Но что тут думать: раз так решил отец Майкл, значит, так тому и быть. Он, конечно, никак не мог отдать все эти вещи семье вора: страшился последствий.
— Оставьте добро здесь. Пусть тот, у кого это украли, заберёт своё. Рыжего — в тюрьму.
Услышав приговор, парень взвыл, повалился на колени и обеими руками обнял трость Полата.
— Нет, нет, пожалуйста! Я верну, я всё верну, только не дайте моим…
— Хватит. — Почувствовав за собой власть, Полат с силой ударил тростью о каменную плиту, задев пальцы рыжего. Тот коротко вскрикнул и отполз подальше, испуганно смотря на калеку. — Не смей давить на мою жалость, щенок! Если бы ты в самом деле заботился о своей семье, ты бы трижды подумал, прежде чем воровать у церкви!
Полат отвернулся. Всё это начинало ему надоедать, а значит — раздражать. Кроме того, он не хотел, чтобы стражники увидели тень сомнений на его лице: это разрушило бы тот образ, который он создавал долгие годы.
И калека щёлкнул пальцами:
— Увести. — сухо проговорил он.
Рыжий что-то кричал, пока его вели под руки в сторону тюрьмы. Но Полат его не слышал: он уходил в противоположном направлении, к городской площади и колокольни.
Чувства были смешанные. Он, конечно, сделал всё правильно: краденное — пострадавшим, вора — в тюрьму. Но что-то наполняло смутной тяжестью грудь…
Полат редко принимал по-настоящему значимые решения. Но в те редкие дни, когда это случалось, он будто бы выпадал из образа властного горожанина, становился мягок и открыт ко всему новому. Он становился уязвимым — и уже давно устал проклинать себя за эту слабость.
Полат встряхнул головой, прогоняя мрачные мысли. Площадь была уже близка: виден шпиль колокольни, увенчанный длинным металлическим шестом, и небольшая гора из сломанных телег прямо посередине. Становились слышны возбуждённые крики людей — но громче всех звучал баритонный голос самого отца Майкла.