Рыжая подошла совсем близко. Её огненное дыхание било в прямо в щеки, глаза будто бы уже раздевали его, не давая возможности укрыться. Она нагнулась над чертовкой, лежащей на коленях калеки, и посмотрела прямо в глаза Полату. Тот не без усилия поднял взгляд — и в приглушённом свете ламп её глаза ему показались абсолютно чёрными! От такого он вздрогнул, но уже потянулся к руками к влажной коже этой ночной бабочки, как она прошептала чувственными губами, стремясь ещё больше возбудить желание Полата:
— Ну наконец—то. Я знала, что ты не такой слабак, каким кажешься с виду. Иди ко мне…
И вдруг всё замолкло. Что—то переклинило в душе калеки. Полат задышал глубже, спихнул с колен девку, толкнул в грудь рыжую шлюху с грязными волосами. Всё было будто бы в тумане…
Одно лишь слово заставило его разум обрести контроль над зверем.
“Слабак! Слабак!” — вдруг возопили мальчишечьи голоса где—то в грудной клетке воспоминаний.
Полат, пошатываясь, встал и резким движением дотянулся до стервы с тростью. Он притянул её к себе за костыль и вырвал его из костлявых шлюшьих пальцев! Он уже не испытывал ни смущения, ни возбуждения, ни страсти — лишь презрение к самому себе. Он снова оказался так слаб!
– Вон! Вон! — закричал он, резко повернувшись и взмахнув тростью.
Девушки стушевались — и, разочарованно прикрыв руками то, что лишь минуту назад выставляли напоказ, одна за другой вышли из комнаты, семеня босыми ножками по грубому деревянному полу.
Полат сел обратно на стул, крепко сжимая трость побелевшими пальцами. Дыхание было прерывистым и сиплым. Скупой свет ламп, стоящих на столе, казался калеке перисто—мягким — и мысли были вялы, и чувства пьяны.
Дверь снова открылась — но калека даже не повернул голову в её сторону. Детское воспоминание так сильно ранило душу, так сильно повлияло на характер Полата, что он не мог думать об этом хоть сколько—нибудь спокойно.
Откуда—то из глубин теплоты донёсся баритонный голос Аверета:
— Поздравляю. Ты прошёл испытание. — в его речах звучала полуулыбка. — Пойдём со мной. Тебя ждёт заслуженная награда.
Но Полата всё это уже не волновало. Он вдруг вспомнил то, что когда—то пытался вычеркнуть из памяти навсегда…
Двор. Грязь. Лужи. Трава. Дети…
И лягушка на мягкой розовой ладони мальчика. И складной нож в руках маленького Полата. И нетерпеливые вызывающие взгляды.
— Ну давай, чего тянешь? Режь её!
Нож дрожал в пальцах, липнул к мокрой коже. И вдруг выскользнул. С глухим звуком лезвие вонзилось в мокрую землю.
Какой—то из пацанят презрительно сплюнул на землю, толкнул Полата в грудь. Тот упал на землю — совсем как вчерашним утром.
— Дай сюда. — обратился он к другому мальчишке. — Я по крайней мере не скрываю, что умею вскрывать.
Нож пошёл по рукам — и дошёл наконец до пацанёнка.
— Не волнуйся, Полатик. — проговорил он, нервно облизывая губы, перехватывая нож поудобней . — Её шкурку ты потом для своей коллекции получишь.
И снова белая пелена… Откуда—то справа послышались голоса. Впрочем, едва ли он понимал хоть что—то из сказанного. Зрение начало постепенно восстанавливаться, калека быстро заморгал.
— Ты перестарался, Аверет! — хрустально чисто упрекал женский голос. — Куда ты столько мандрагоры ему подсыпал? Вся комната уже ею воняет, фу!
– Он оправится. А мне нужно было знать.
— Знать что? Трахнет ли он одну из этих уродливых шлюх?
— Нет. Первое испытание он и без того должен был пройти — благодаря тебе. Разве не видишь? Он ведь с тебя глаз не сводит.
Бекки фыркнула.
Полат с трудом поднял тяжёлые, словно золото, руки, протянул их к глазам, попытался нащупать трость. Голоса тут же утихли, дверь хлопнула, и кто—то тронул его за плечо:
– Брат Полат?
Зрение окончательно прояснилось. Калека повернул голову налево, в сторону голоса, и увидел Аверета. Культист склонился над ним очень низко, будто бы хотел уловить учащённое дыхание.
Полат только сейчас снова заметил, что лицо сектанта испещрено оспинами — похоже, действие мандрагоры наконец сошло на нет.
Аверет отошёл вбок, встал прямо перед калекой, протянул тому руку. Тот неосознанно схватил её — и с помощью культиста поднялся на ноги. Трость он по—прежнему крепко сжимал в руке, словно талисман.
Разум отказывался понимать, что только что произошло. Будто это был лишь сон, мираж. Полат не мог ни гневаться на Аверета за то, что тот играл на его эмоциях, ни удивляться действию странного наркотика. Будто что—то сломалось в нём.
– Пойдём. — голос Аверета был мягок, вкрадчив.
– Куда? — откликнулся Полат слабо.