Слушая это изъявление безукоризненной преданности, никто бы не поверил, что Григорий Турский, покровитель Фортуната, не раз находился в рядах врагов короля. Теперь надо было показать, что он не был и источником обидных сплетен. Ради этого италийский поэт продолжил панегирик заверениями, что добрый государь Нейстрии великолепен во всем, что бы ни делал. Хильперик сочинил трактат о Троице? Фортунат прославил в нем богослова новых времен. Григорий Турский, конечно, уверял, что этот трактат был не более чем набором нелепостей, проявлением то ли ереси, то ли слабоумия, но в тот момент говорить этого явно не стоило{349}. Хильперик написал гимны, посвященные святому Медарду? Фортунат тотчас превознес неизгладимые достоинства этих стихов, хотя в частных беседах епископ Турский высмеивал их посредственность и неправильную метрику{350}.
Настроив таким образом аудиторию, поэт перешел к основному блюду своего выступления, то есть к похвальному слову Фредегонде. Участникам собора в Берни было перечислено все: верная, благородная, осмотрительная, хорошая правительница, жена Хильперика была абсолютно безупречна. Было сказано, что даже Радегунда свидетельствует о ее честности, а «ее нрав — краса королевства», не моргнув глазом провозгласил Фортунат{351}. Насчет супружеской измены не было сказано ни слова. Упомянуть слух даже затем, чтобы опровергнуть его, было равносильно признанию, что такая молва действительно ходит и некоторые ей верят. А ведь Фортунат был виртуозом. Цель всего его выступления состояла в том, чтобы показать: обвинение в измене решительно немыслимо, а следовательно, Григорий Турский не мог его высказать. На всякий случай панегирик все-таки был завершен призывом к милосердию. Сильный, благочестивый и просвещенный король должен быть также справедливым и умеренным: «Усмиряйте злодеев, с любовью покровительствуйте тем, кто вам верен, а для католиков будьте также главой религии»{352}.
Ни разу не назвав имени Григория Турского и не упомянув дела, которое рассматривалось, Фортунат составил самую прекрасную защитительную речь. Он намекнул королю, что в обмен на прощенье все сторонники Брунгильды, попавшие под владычество Нейстрии, готовы перейти на сторону ее государя. Хильперик хорошо понял содержание послания. Он оправдал Григория Турского перед епископами, собравшимися во дворце, потребовав за это лишь простой очистительной клятвы. Что касается бывшего графа Левдаста, обвиненного в том, что он оклеветал епископа, то его отлучили от церкви, и он был вынужден бежать из королевства.
Хотя Григорий Турский сохранил жизнь и должность, ему с тех пор было неприятно вспоминать о соборе в Берни, где его публично унизили и где он заставил Фортуната прочесть похвальное слово убийцам Сигиберта. Словно в отместку за это оскорбление на Галлию вдруг обрушились стихии. В 580 г. землетрясение разрушило Бордо, а из-за дилювиальных дождей вышла из берегов Луара. Орлеан был разрушен пожаром, а Бурж — градом{353}. Конечно, тем самым Всевышний, по крайней мере под пером Григория, карал Меровингов за грехи, раздоры и неуважение к доброму епископу Турскому. Но, как ни странно, катаклизмы обошли стороной центр Австразии, словно хронист давал понять, что мужи — или жена, — царствующие там, гнева небес не вызвали.
В рассказе Григория беспорядки, творящиеся в Природе, служат прежде всего предвестиями эпидемии дизентерии, опустошившей Галлию. Больше всего от нее пострадали, разумеется, самые виновные, то есть Хильперик и его близкие. В Париже болезнь поразила Хлодоберта и Дагоберта, обоих маленьких детей, которых недавно произвела на свет Фредегонда. Чтобы добиться их исцеления, королева велела сжечь списки налогов, настолько непопулярных, что можно было опасаться: это они навлекли на семью громы небесные. В отчаянии семья отправилась в Суассон молиться святому Медарду — вдруг этот старый друг Хлотаря I окажется не столь мстительным, как святой Мартин Турский. Но ничто не помогло, и оба ребенка умерли{354}.