Бертефред нашел убежище у епископа Агерика Верденского, как это сделал год назад Гунтрамн Бозон. Укрывшись в домашней часовне епископского дворца, он счел себя в безопасности. Но вмешался молодой Хильдеберт II и, отдав первый (и, может быть, единственный) личный приказ за свое царствование, потребовал, чтобы беглеца прикончили. Поэтому Бертефреда убили, а епископ Агерик оплакал неуважение, с каким относятся к церквам вообще и к его церкви в частности. Григорий Турский тоже строго осудил королевское вмешательство: из страха или из ненависти Хильдеберт II велел нарушить право убежища в святом месте. Хронист выше оценил в сравнении ту сдержанность в применении силы, какой обычно при улаживании конфликтов отличалась Брунгильда{504}.
Ведь королева умела быть милосердной. В 588 г., кроме случая с непримиримыми Урсионом и Бертефредом, расправ было немного. Некоторые члены пронейстрийской группировки нашли, конечно, спасение в бегстве, но многих других, прежде всего правителей крупных областей, Брунгильда просто сместила{505}. Такая участь постигла герцога аламаннов Леодефрида, замененного неким Унцеленом — как можно догадаться, «верным» королевы{506}. Такую умеренность можно понять: после дворцовых переворотов высшие сановники часто лишь присоединялись к победителям. Чтобы их наказать, достаточно было лишить их должностей, даже если через несколько лет последние можно было вернуть.
Та же забота о сохранении компетентных людей побудила королеву реабилитировать епископа Теодора Марсельского. Действительно, Марсель, наполовину австразийский и наполовину бургундский, оставался важнейшим стратегическим пунктом. Его духовному главе следовало хранить нейтралитет, а Теодор выказал примечательную беспристрастность, пусть даже в вероломстве. Поэтому Брунгильда и Гунтрамн договорились оставить его на посту, но больше не оказывать ему никакого доверия{507}.
Примирение королева предложила и Эгидию Реймскому, вождю клики, из которой он почти последний остался в живых. Прелат должен был заплатить за это: он принес Хильдеберту II многочисленные дары, а тот взамен даровал ему прощение. Герцог Луп тоже заключил частный мир с епископом Реймским, вынудившим его в 581 г. уйти в изгнание{508}. Похоже, Брунгильда примирилась таким образом со вчерашними врагами, потому что надо было залечить раны междоусобной войны в Австразии. Но король Гунтрамн, не простивший Эгидию связей с Гундовальдом, дал знать о своем раздражении. Он воспользовался этим поводом, чтобы упрекнуть Хильдеберта II в невыполнении статей Анделотского договора, предписавших выслать всех бургундцев и нейстрийцев, которые нашли убежище у этого короля{509}.
Применение территориальных статей Анделотского договора тоже вызвало некоторые затруднения. Однако, похоже, передача земель в большинстве случаев прошла спокойно. Так, в 588 г. Хильдеберт II полностью восстановил контроль над Туром; Брунгильда попыталась смягчить там частную вражду между аристократами, соблюдая при этом интересы своих клиентов{510}. Точно так же возвращение Каора, похоже, состоялось в скорое время. Поскольку королеве больше не было нужды поощрять территориальные захваты, совершаемые епископом Иннокентием Родезским на спорных землях, в Клермоне созвали собор, чтобы провести четкую границу между Родезским и Каорским диоцезами{511}. Зато когда город Санлис перешел обратно под австразийский контроль, Гунтрамн пожаловался, что не получил компенсации за передачу своей трети города.
Чтобы верней дать Брунгильде понять, что ей не следует заходить слишком далеко, король Бургундии снарядил экспедицию в Бретань, чтобы вернуть эту мятежную область под власть Хлотаря II{512}. Это означало угрозу со стороны Гунтрамна: если королева Австразии продолжит вольно обращаться с анделотскими принципами, он вернет власть Фредегонде и ее сыну.
Брунгильда поняла, что пора сбросить напряжение. Она попросила Григория Турского и епископа по имени Феликс отправиться в качестве послов к Гунтрамну, который тогда жил в Маконе. Оба посла прибыли на Пасху 588 г., и король Бургундии немедленно изложил им свои претензии, заставив перечитать Анделотский пакт. Потом без тени улыбки Гунтрамн сострил: всегда ли дружеские связи между Брунгильдой и Фредегондой были столь тесными?{513} Григорий ответил в том же тоне: любовь, какую питают друг к другу обе королевы, не менялась годами. Это единственное упоминание в рассказе Григория Турского о взаимной лютой ненависти обеих женщин. Оно парадоксальным образом разрядило атмосферу во дворце Гунтрамна.