Огласка, какую придали этим признаниям, независимо от степени их достоверности, показывает, что Брунгильда чувствовала себя достаточно сильной, чтобы окончательно устранить бывших регентов 581–583 гг. Поэтому Эгидия арестовали, и дворец велел на середину ноября 590 г. созвать в Меце судебный собор{521}. Обязанности обвинителя возложили на бывшего герцога Эннодия, уцелевшего представителя пробургундской партии. Позволение мирянину вести следствие по делу епископа не совсем соответствовало каноническому праву, но королева не хотела оставлять епископу Реймскому никаких шансов. У Эгидия их и не было. Поскольку в Меце присутствовал Григорий Турский и превратил свою «Историю» в настоящую судебную хронику, мы можем присутствовать на процессе в течение всех трех дней; процедура соблюдалась безупречно, но в исходе прений не мог сомневаться никто.
Для начала епископа Реймского обвинили в том, что он чрезмерно обогатился в период своего регентства, заставив ребенка Хильдеберта II отдать некоторые поместья из фиска. Несомненно, так оно и было, пусть даже Гогон, вероятно, поступал точно так же. Эгидий, защищаясь, напомнил, что акт монаршей власти опротестовать нельзя, даже если совершивший его король был несовершеннолетним. Значит, чтобы обвинить его в совершении множества злоупотреблений, надо было доказать, что он выписывал документы, не передавая их на подпись Хильдеберту II. Судьям пришлось провести графологический и дипломатический анализ дарственных грамот и подтвердить его свидетельством эксперта. Один-единственный из дарственных актов в пользу епископа Реймского оказался фальшивым. Это стало удачей для обвинителей, но этого было недостаточно.
Вторым пунктом обвинения Эгидия было покушение на убийство Хильдеберта II и Брунгильды. Клирики Реймского собора — поощряемые Ромульфом, сыном герцога Лупа, — поспешили передать личную переписку епископа. Но письма сохранились только в виде копий, и их подлинность невозможно было доказать полностью. Впрочем, их стиль был настолько аллюзивным, что в них можно было вычитать что угодно. Тем не менее подозрения продолжали накапливаться.
Оставалось только осудить Эгидия за политику, которую он проводил во время своего регентства. Его союз с Нейстрией привел к сражению при Бурже в 583 г., то есть к побоищу, кровь погибших в котором запятнала белые руки епископа. В качестве доказательства Брунгильда представила тайные архивы Хильперика, которые захватила после его убийства в Шеле. Аббат базилики святого Ремигия в Реймсе, принимавший участие в посольствах, выступил в качестве очевидца, добавив, что епископ получил от короля Нейстрии две тысячи золотых солидов. Епископ Реймский снова заявил, что действовал от имени короля; но его ответственность как клирика за войну, к тому же междоусобную, исключала для него возможность защитить свою позицию.
Чтобы спасти себе жизнь, Эгидий решил сменить оборонительный рубеж и признать себя виновным: «Не медлите высказать свое мнение о моей вине, — сказал он. — Ведь я знаю, что обречен на смерть по обвинению в нарушении верности его величеству, поскольку я всегда поступал во вред королю Хильдеберту и его матери». Смертный приговор действительно был бы вынесен, если бы судебная процедура была уголовной, но Брунгильда заранее позаботилась, чтобы решение выносил канонический суд. Поэтому Эгидий был просто снят с должности, отлучен и выслан в Страсбург. Григорий Турский утвердил отлучение человека, который семнадцать лет назад посвятил его в епископы. Вообще галльские прелаты покидали Мецский собор с облегчением: один из их коллег был отрешен, потому что показал себя недостойным, но никто не посягнул на епископский сан, приговорив этого человека к смерти. Они без возражений согласились посвятить Ромульфа в новые епископы Реймские: все знали, что сын герцога Лупа — союзник Брунгильды, но все-таки это был священник и потомок святого Ремигия. Королева-мать не вынудила их посвятить невесть кого вопреки каноническому порядку.
Судьба Эгидия наглядно демонстрирует политику Брунгильды в междоусобных войнах. Королева соблюдала формальности и, в отличие от Фредегонды и даже от Гунтрамна, похоже, не верила в назидательный характер смертной казни. Магнаты, признававшие свои проступки, всегда получали пощаду, потому что могли когда-нибудь оказаться полезными. Без суда Брунгильда расправлялась лишь с немногими врагами; но эти люди несомненно нашли бы что сказать, если бы их отдали под суд.