ГЛАВА VII.
ЗАВОЕВАНИЕ РЕГЕНТСТВА (575–584)
В одном франкском монастыре через много лет после событий 575 г. неизвестно чья рука составила список франкских королей, за которых молится община. Этот монах или эта монахиня написал(а):
Теодорих
Теодоберт
Хлотарь
Сигиберт
Брунгильда, покровительствовавшая этой обители, позаботилась, чтобы имя ее умершего мужа не было забыто. Тем самым Сигиберт оказался рядом с предками, изображенными на диптихе из слоновой кости{295}.
Попросив это сделать и несомненно предложив ради этого монастырю богатства, Брунгильда думала прежде всего о спасении души мужа. Члены семьи должны были помогать душам умерших попадать в рай, искупая грехи их земной жизни. Они этим занимались тем охотней, что их духовные и мирские интересы совпадали. Действительно, поминание мертвых сохраняло память о роде, демонстрировало его единство и способствовало его славе. Всякий, кто слышал бормотание монахов, перебирающих имена покойных, не мог сомневаться, что Сигиберт был одним из величайших королей Австразии и что его вдова пребывает в духовном единении с ним. А ведь Брунгильда нуждалась в этом непрочном капитале — престиже, чтобы совершить отчаянную попытку выжить в Regnum Francorum, равнодушном или враждебном к ней.
НЕЙСТРИЙСКАЯ АВАНТЮРА (575–577)
Плен
В конце 575 г. Брунгильда и ее дети были еще в Париже, когда до них дошла весть о гибели Сигиберта. Григорий Турский описывает скорбь королевы, но прежде всего подчеркивает, что она «не знала, что ей делать»{296}. Эта нерешительность — не признак слабости характера, а подавленность женщины, понимающей, что у нее нет никаких средств, чтобы действовать.
Где находилась сокровищница Сигиберта — неизвестно, но не в Париже. Без этого запаса богатств и символов у Брунгильды не было никакой надежды взять под контроль аристократию. Конечно, в меровингском мире овдоветь не обязательно значило впасть в бедность. Так, Брунгильда сохраняла права собственности на свой утренний дар, и смерть Сигиберта позволила ей свободно распоряжаться своим приданым, то есть, вероятно, севеннской местностью Аризит. К тому же пять аквитанских городов, которые она унаследовала по смерти Галсвинты (Бордо, Лимож, Каор, Беарн и Бигорр), по-прежнему находились в ее личной власти. Но это были скорей теоретические права, чем осязаемые ресурсы, когда она оказалась блокирована в Париже.
Из всего имущества Брунгильда могла по-настоящему рассчитывать только на личную казну, которую возили за ней во всех разъездах. Содержащиеся там богатства, хоть и слишком небольшие, чтобы покупать верность магнатов, были достаточны, чтобы обеспечить их обладательнице реальную власть. К сожалению, пока что ее сокровищница больше ее стесняла, чем помогала ей, потому что эта масса украшений и тканей в сравнительно громоздких сундуках и узлах делала невозможными быстрые перемещения. Брунгильда была вынуждена оставаться в Париже и дожидаться прихода австразийских воинов, которые бы согласились служить ей охраной.
Лейды Сигиберта, уцелевшие после бедствия в Витри, действительно прошли через Париж, но они прежде всего спешили покинуть Неистрию, ставшую небезопасной. Среди этих беглецов находился герцог Гундовальд, который забрал с собой единственное сокровище, одновременно ценное и транспортабельное, какое он нашел в столице, — маленького принца Хильдеберта II{297}. Неизвестно, дала ли мать согласие на это спасение, но у герцога могло не быть времени ее спрашивать. Через три четверти века хронист Фредегар рассказал дивную историю о ребенке, которого мать, находящаяся в полном отчаянии, положила в мешок и передала через окно; но это явный вымысел{298}.
Тогда, в конце 575 г., все были намного прагматичней. В Париж спешил Хильперик, и если бы он захватил сына Брунгильды, то устранил бы его, либо убив, либо выбрив ему тонзуру. Как только этот ребенок выбыл бы из числа наследников, короли Нейстрии и Бургундии по закону могли захватить и расчленить королевство Сигиберта. А ведь австразийские магнаты опасались такой аннексии, которая бы уничтожила независимость их региона и прежде всего помешала бы им управлять государством до совершеннолетия короля. Чтобы этого не допустить, им нужно было любой ценой сохранить живого Меровинга, пусть даже все остальное — а именно женщины из королевской семьи — будет потеряно.