— Нет, не в том смысле. Подождите, — Вера выдохнула и улыбнулась в ответ, — Просто я не думала, что мне придется готовить ваши блюда. Понимаете? Я не умею, к тому же я никогда не работала на кухне…
— Маджид покажет, пожалуйста, не бойтесь, — Гюзаль приобняла Веру за плечо, — Заур сказал, что вы хорошая девушка, а мы всегда рады помочь хорошим людям.
Да, работа в узбечке не была верхом Вериных мечтаний, но нужно было перебиться какое-то время, чтобы найти что-то более подходящее и вероятнее всего, более оплачиваемое.
— Ну, хорошо. Когда я смогу приступить, и какие документы нужно принести? Справки там, медкнижка? Что обычно нужно для того, чтобы работать поваром?
— А ничего не нужно, Вера. Не беспокойтесь.
— Понятно… — сразу пропало желание здесь что-то пробовать. Даже ту румяную пахлаву, которая лежала на верхней полке под стеклом.
Маджидом оказался здоровенный бугай с густой черной бородой, волосатыми руками, в жирном фартуке, который пробежался по Вере липким взглядом при знакомстве. Он был братом Гюзаль, а значит и братом Зауру, по какой линии Вера не поняла, слушая долгий рассказ молодой узбечки, но все-таки это был семейный подряд. Получив разрешение выйти на работу с завтрашнего дня, Вера с облегченным вздохом вышла на улицу. Принюхалась к пуховику, недовольно сморщившись — теперь от нее будет вонять жрачкой, как от какой-то поварихи из школьной столовки. Может надо было воспользоваться связями бабушки, и идти в детский сад нянечкой? А что, работа не пыльная, еще бы и кормили в обед бесплатно. Вера задрала голову, позволяя падающему снегу оседать в волосах.
«Все может измениться в одну секунду».
Через проезжую часть дороги, на другой стороне улице раздалось радостное улюлюканье и Клинкова поправив шарфик на шее всмотрелась в уже знакомую машину. Мишка абсолютно счастливый спускался по массивным гранитным ступеням банка «АльянсИнвест», почти размахивая деловым портфелем как школьник. За ним шел Артем, сдержанно качая головой, придерживая разлетающиеся от декабрьского ветра полы пальто. Остановились перед машиной, покурили, что-то обсуждая, а потом скрылись в темном салоне джипа и уехали.
«Как всегда весь в работе, деловой» — подумала Вера и позволила себе легкую улыбку, первый раз за все время без него. Как бы то ни было, она понимала, что сама виновата, потому что он давал шанс, а она так тупо все испортила. Конечно, было тяжело, и она знала, что все равно будет убиваться и рыдать по ночам, как, и положено любой брошенной женщине, но от этого она не станет менее благодарной Артему, за то, что все-таки позволил быть рядом.
Домой возвращалась как блаженная дурочка, улыбалась, мурлыкала под нос какую-то песню, с интересом рассматривала баннеры на улице, устроив себе пешую экскурсию по городу, а потом когда все-таки замерзла, снова спустилась в метро. Та парочка до сих пор пела, собрав возле себя небольшую группку людей. Вера остановилась чуть поодаль, наблюдая за местным представлением, а потом снова порылась в карманах в поисках мелочи.
— Твою огненную макушку уже второй раз вижу за сегодня, — пожилой мужчина, сидевший на пластмассовом ящике, в таких обычно стеклотару таскали, чуть отклонился назад, рассматривая Веру. Перед ним тоже лежала какая-то старая шапка, но мелочи в ней было не меньше, чем у голосистой девчонки — видимо, кидали заодно и тем и тем. Но на бомжа был не похож. Вера улыбнулась в очередной раз, не зная, что ему ответить и снова отвернулась к импровизированному концерту, — Тоже решила попробовать?
— А? — Клинкова вздохнула, а потом отрицательно качнула головой, — Нет…
— Бедность не порок, — мужчина задумчиво погладил седые усы, рассматривая прохожих, — Не стыдись.
— Нет, я… Извините, — Клинкова сбивая прохожих побрела к выходу. Мужчина проводил ее долгим взглядом, сильнее кутаясь в потрепанную куртку.
Домой пришла, когда уже было темно. Устало стянула сапоги и так и осталась сидеть на пуфике в коридоре.
— Вер, кушать будешь? — Люда вышла из кухни с маленьким эмалированным тазиком доверху заполненным нечищеной картошкой, — Гриша драников захотел, я сейчас быстро пожарю, может, поешь?
— Нет, я на диете.
— Да куда ж, диета то? Итак, высохла, из-за швабры и не видно, — Люда возмущенно хлопнула себя ладонью по бедру и вернулась на кухню. Клинкова молча, прошла в свою комнату, закрывая за собой дверь.
— И ничего не высохла, — тихо бубнила себе под нос, крутясь в лифчике и в штанах перед зеркалом, — Вы, Вера Николаевна еще ничего, Самохина вот жердина худая, а вы в самый раз.
Стянув с себя одну штанину, Вера полезла в тумбочку, судорожно пытаясь нащупать блокнот и ручку.
— Руки не помыла, не переоделась, Вер, — в комнату зашла Нина Степановна, останавливаясь в пороге, строго смотря на внучку.
— Ба, не сейчас, — Клинкова боялась выпустить из головы строчки, которые пришли на ум.
— Ну что значит «не сейчас»? Что с тобой происходит? Сама ведь не своя ходишь, смотреть уже на тебя тошно, — Нина Степановна присела на край кровати, пытаясь заглянуть в блокнот, — Чем пахнет?
— Тебе, бабушка не угодишь. Встречалась, счастливая ходила — плохо, разбежались, опять не то, — Клинкова отшвырнула от себя штаны, забираясь на кровать, — Страдаю я, понимаешь? Трагедия личного характера.
— Ты, давай ерунду не городи. Когда ты счастливая, я и подавно. Вы с ним не так долго вместе были, чтобы так убиваться. Потосковала, поплакала недельку-другую, надо и обратно к жизни возвращаться. Трагедия у нее… Личного характера… Где нахваталась только?
— Теперь я понимаю, почему мама сбежала.
— Потому что непутевая твоя мать была, поэтому и сбежала.
— Неа, — Вера зачеркнула очередное слово, подбирая на его место более подходящее для рифмы, — Потому что ты кислород ей перекрыла. Тебе же если кто-то не нравится, ты же все сделаешь, со свету сживешь… И отец наверно из-за тебя ее бросил.
— Да как только язык поворачивается… — Нина Степановна пораженно выдохнула, медленно поднимаясь с кровати.
— Поворачивается, бабушка, представь. Тебе этого кроме меня больше никто не скажет. Ты Артема никогда не хотела, и твои эти слова про мое счастье… Пустые. Говоришь одно, а делаешь совсем другое.
— Смотрю на тебя и сомневаюсь, что я тебя растила.
— А ты не сомневайся, я полностью продукт твоего воспитания. Потерпи, бабушка, рано или поздно я снова буду Верой, к которой ты привыкла, послушной, кроткой, скромной, не перечащей взрослым, а пока не лезь и дай мне пострадать в одиночестве. Иначе я повешусь на дверной ручке в ванной, как дядь Ваня из 45-ой.
— Не забывай только, что к бабке прибежала, когда тебя твой любимый… — буквально выплюнула последнее слово, — …вышвырнул, как котенка. Потому что наигрался. И еще себе найдет, будь уверена. Также как и ты. Только бабка у тебя одна и она не вечная… — Нина Степановна тяжело вздохнула, постояв в центре комнаты, не зная, куда себя деть, а потом со злостью шибанула дверью, оставляя Веру одну.
— Как и внучка у тебя одна, которая такими темпами останется старой девой.
Утром проснулась уставшая и какая-то разбитая, об энтузиазме перед первым рабочим днем говорить не приходилось. На автомате привела себя в порядок, на автомате съела предложенные Людой сырники, молча, проводила взглядом уходящую Нину Степановну.
— Поругались опять? — Люда заботливо подала девушке шарфик, пока провожала ее в коридоре. Вера грустно посмотрела на себя в зеркало, пряча волосы под пуховик. Прилично так отросли. Может отрезать к херам? Если уж расставаться, то со всем.
— Да не бери в голову, просто у нас разные взгляды на жизнь.
— Ой, Вера-а-а… Удачи тебе что ли, на новом рабочем месте?
— Спасибо, до вечера.
Последнее время все какие-то дежурные фразы, не было сил на разговоры, на выяснения и доказывание своей правоты, да и вообще. Просто не хотелось ни с кем разговаривать. Вера по максимуму отдалилась ото всех, закрываясь в своей комнате, и единственным, кому все-таки удавалось завязать с девушкой хоть какой-то стоящий диалог, был обычный потрепанный блокнот. Она неожиданно открыла в себе желание писать какие-то коротенькие стихи, рифмованные строчки и от этого расставание с Артемом приносило свое, почти мазохистское удовольствие. Но с особым благоговением, буквально по буквам, собирала песню, в которую вкладывала свой, особый смысл. То, что видимо, не могла сказать, только спеть.