— Это барак, — сказал болотник, носивший, как и другие хозяева, длинный плащ с капюшоном, маску на лице и тяжелые перчатки по локоть. — Я Усай, и я буду убивать всех, если все не подчинятся. Сначала тут, потом работа. Вечером еда. Ночью сон. Утром еда. Мой Покрыль следит везде.
Он указал на полуптицу-полумышь, сидевшую у него на плече. Каре эта тварь сразу не понравилась, впрочем, как и собаки, и буйволы. Ей показалось, что Покрыль уставился сразу на нее. Будто именно она мечтала здесь о побеге.
Усай обращался ко всем сразу, говорил криво, неграмотно, зато доходчиво.
— Женщины копать глину и таскать кости, мужчины рубить лес, носить стволы. Это работа.
Пока новенькие молча таращились на гнилые циновки и грязные тела, в барак протолкались еще двое болотников с хлыстами в руках. Изнемогая от жары, Кара могла только гадать, как местные ходили закутанными в длинные плащи и не умирали от теплового удара. А ведь еще и утро толком не началось. При виде болотников с хлыстами рабыни принялись торопливо подниматься с циновок, и тут приоткрылась первая дверь ада.
Тот, кто не смог подняться, признавался негодным для работы. Кара видела, как две девушки тащили за руки третью, пытаясь поднять ее с циновки, но та хваталась за живот, перевязанный грязной тряпкой. Из раны сочилась кровь с гноем. Где и как несчастную ранили, было уже неважно. Надзиратели огрели хлыстами всех, кто пытался помочь, отогнав их от раненой девушки. После чего грубо опрокинули ту на землю и выволокли за ноги из барака. На миг у Кары в груди все затряслось, а в сердце что-то оборвалось, но она заставила себя стоять на месте. Когда раненую тащили на улицу, ее голова ударилась о камень, на котором остался сгусток крови, а сама девица после этого замолчала. Звук, с которым безвольное человеческое тело волокли по чавкающей влажной грязи, Кара запомнила навсегда.
Еще семь рабынь не смогли подняться после ночи. Пятеро уже умерли, вероятно, до рассвета, а двух постигла участь первой рабыни. С той разницей, что они кричали всю дорогу, пока их волокли куда-то в недра поселения.
Когда болотники вышли из барака, вперед выступила рослая рабыня, которая, наверное, могла посмотреть в глаза Лэйну, не задирая голову.
— Меня зовут Хильма, я тут старшая, — сказала она. — Восемь мест освободилось, но вас больше. Остальные пусть ложатся в проходе. Завтра утром еще кто-то не встанет, получите свои циновки.
— Куда их утащили? — не выдержав, задала волнующий всех вопрос одна из новеньких.
— Мяса здесь мало, — устало ответила Хильма. — Правило простое. Кто не поднимается утром, идет на корм собакам. Я скажу один раз, повторять не буду. И объяснять тоже. Сами разбирайтесь. Все плохое, что могло с вами случиться, уже случилось. У вас два пути. Утопиться в болотах и стать собачьей жратвой. Или вцепиться в жизнь зубами и держаться столько, сколько получится. Сейчас пойдем на кормежку. Дают кашу из корней тапиомуса. Первые дни от еды будет тошнить и выворачивать, потом привыкнете. Наш барак работает на третьем участке. Задача простая. Мы все тут строим стену. Утром поднимаем со дна глинистый ил и торф, складываем в корзины, тащим их к стене, опрокидываем, идем обратно. Ближе к вечеру мужчины приносят стволы деревьев, которые рубят весь день. Местная древесина очень твердая. Пока они укрепляют стену стволами, мы разбираем кости. Их приносят болотники. Складываем кости в корзину и втыкаем их в стену. Теперь слушайте внимательно. Я не знаю, зачем мы это делаем. Не спрашивайте. Кости — наши, то есть, тех, кто умер за день или не встал утром. А также мертвецов, которых болотники скупают в городах. Пока днем женщины собирают торф, а мужчины валят лес, жители этого ада — болотники, варят трупы. К этому делу они никого не пускают. Вечером нам приносят вываренные кости, которые мы втыкаем в стену. Это их ритуал, о котором я не хочу ничего знать. Работаем до заката, потом едим и сюда. Самая страшная беда на болотах — мошка. От нее можно спастись только грязью, но в ней много заразы. Если есть порезы и раны, они воспалятся, и вы умрете от заражения. Нас не лечат, мы не моемся, мы существуем. Пока я не сдохла, мое слово в этом бараке — закон.
— А сколько здесь всего участков? — Кара не знала, что ее потянуло за язык, но вопросу удивились все, и новенькие, и сама Хильма.