Кара слушала, открыв рот, и чувствовала, как ненависть, которую она питала к Асхару и к Лэйну — пусть с чуть меньшей силой, протянула свои щупальца к старой ведьме.
— Ты же сказала, что не морт, откуда все знаешь?
— Не морт, но всегда хотела им быть, — уклончиво ответила старуха, и Кара невольно подумала о Карпе, который тоже мечтал о мортовском колдовстве.
«А точно ли я хочу все вспомнить?» — задала она себе вопрос после того разговора и решила сосредоточиться на клуатоне, больше не вытаскивая из памяти тайн прошлого.
Как-то Ягар завел речь о прошлых жизнях, но Каре было тогда лет десять и ее больше интересовало семейство белых кроликов, поселившихся на речке. Она вспомнила о том разговоре, когда ей минуло пятнадцать, и забросала деда вопросами, но старик отмолчался и перевел тему. Логично, что старуха намекала на какую-то другую жизнь Кары, впрочем, как и ее собственные воспоминания. Но Кара пока лишь смотрела на верхушку айсберга, не уверенная, что ей хотелось нырять в глубину. Сначала выяснить бы все. Например, что это за темноволосая женщина во снах, которая уговаривала ее не вспоминать.
Но самый главный вопрос оставался неотвеченным. Если она сама не помнила, откуда о ее прошлой жизни знали Асхар и старая ведьма?
В те дни на болотах было естественно думать о прошлом, а не о будущем. Но хуже всех было в настоящем. Самым странным оказалось то, что грязевой вал, который наваливали рабы за день, к утру исчезал в болоте почти полностью — вместе с костями и бревнами. Оставался лишь едва заметный бугорок, с которого на следующее утро начинали все заново.
— То Саргуль, принц наш, пробудится хочет, — ответила Краяна на вопрос Кары. — Каждую ночь стену рушит, но болотные чары крепко держат. Надо разбудить его, девочка.
Но у Кары были другие планы. Она уже нашла и передала Зорфусу тридцать клуатонов. Впереди маячил свет, и Кара не хотела, чтобы его заглушали тени прошлого — Саргуля или кого еще.
Шел пятнадцатый день ада на болотах. День клонился к закату. Кара копала грязь у самой стены, где обычно находила больше всего клуатонов, когда наколола руку об острую корягу, скрытую в болотной мути на дне. За несколько недель кошмарного существования она уже срослась с болью, но боль от пореза почему-то показалась особенно острой.
Обильно потекла кровь, капая с руки в грязь, и Кара испуганно оглянулась на Усая, который вертелся поблизости. Она уже поняла, что болотники запоминали рабов, которые «задерживались» и долго не умирали. К таким рабам было особенно придирчивое отношение, и в последнее время Кара получала кнутом чаще.
Но Усай глядел в сторону других болотников, которые в это время тащили корзину с костями для вечернего ритуала. Когда девушка перевела взгляд на раненую руку, то с трудом сохранила самообладание. Капли крови, упавшие в грязь, не утонули и не растворились. Они ползли друг к другу, собираясь в буквы. Воздух в груди стал вязким, словно она наглоталась болотной жижи и уже давно должна была умереть.
Кровавые капли соединились в слова:
«Где наш клуатон, Кара? Сатис гневается».
Послание было от Асхара, который, вероятно, прямо сейчас резал кого-то на алтаре мортов, чтобы связаться с Карой. Зажав рукой рану, она взметнула грязь коленом, опасаясь, как бы старая Краяна, которая вертелась поблизости, не заметила страшной надписи. Все ее планы покачнулись, как мост с подмытой опорой. Сатис не получил ни одного камня. Кара мрачно взглянула в сторону кухни, где кашеварил Зорфус, но была вынуждена вернуться к грязи и костям, когда на нее обратил внимание Усай.
В тот день болотники особенно долго не отпускали рабынь с болот. И даже когда мужчины уложили срубленные стволы у вала, Усай велел Каре и другим женщинам из ее барака копать грязь и складывать в корзины — мол, на завтра. Украдкой она пыталась поискать взглядом Лэйна, но Кара не видела его давно. Оттого в ней росла тревога, перебиваемая болью и новыми смертями, которые всегда были солью, разъедающей рану.
Уже совсем стемнело, когда Кара попала в хижину Зорфуса.