— В моих несчастных глазах нет ни капли твоей заслуги.
— Всё равно. Я хочу, чтобы ты улыбалась.
Она улыбнулась — но так неискренне — и попросила:
— Давай уйдём.
— Куда?
— Куда угодно. Ты прав, Серёжа, это клоповник, болото. Я здесь задыхаюсь…
— Хочешь в кино?
— Хочу.
И мы опять поехали в Миасс. Когда мы сидели в тёмном зале кинотеатра, я предложил Кате попкорн, на который она воззрилась, не скрывая упрёка:
— Это же вредно.
Тогда я взял одно раскрытое зерно и приблизил к её губам.
— Одну штуку.
Катя скривила рот, но всё равно съела зерно с моей руки. Я чмокнул её в нос. Та, вся красная, вернулась к фильму. А потом спохватилась:
— Подожди, а ты руки мыл?
— Не помню, — издевался я.
— А-а-а-а!
Ближе к вечеру мы вышли из кино, на улице лил дождь. Завидев на остановке автобус, мы опрометью бросились к нему. Автобус уже отъезжал, и несколько десятков метров нам пришлось за ним гнаться. Когда он всё-таки остановился, мы, смеясь, забежали внутрь.
Свободных мест не наблюдалось. Мы успели намокнуть под дождём, поэтому многие пассажиры смотрели на нас с недовольством. Катя, словно не замечая косых взглядов, тряхнула мокрыми волосами, вытащила из сумки платок и принялась вытирать мне лицо. Я нагнулся её поцеловать, но Катя отстранилась.
— Мы ведь с тобой уже целовались, — улыбнулся я.
— Не помню, — густо покраснела та.
Я напомнил. Когда я оторвался от Катиных губ, мы увидели, с какой неприязнью смотрит на нас пассажирка средних лет, рядом с сидением которой мы стояли.
— Разве можно? В общественном месте...
Катя спокойно встретила её осуждающий взгляд.
— Мне можно.
На следующее утро я проснулся один. Но не потому, что Катя снова сбежала с утра, а потому, что она, проявив преступную неприступность, даже ко мне не заходила, и, что особенно обидно, даже не пыталась звать к себе.
— Ты ведь говорила, что тебе всё можно, — убеждал я накануне вечером.
— Когда?
— В автобусе.
— Спокойной ночи, Серёжа! — Катя чмокнула меня в губы и улетучилась во тьме.
***
Держа собаку на поводке, Гук без стука открыл дверь в спальню начальницы.
— Екатерина Петровна! Гувер тоже постарел!
Екатерина подскочила на кровати, скидывая с глаз маску для сна.
— Что?.. Что значит «тоже»?!
— Ради бога простите, что я вас разбудил...
— Ничего, Гук. Всё в порядке. Если уж портить день, то с самого утра.
Она встала с постели, нервно запахивая пеньюар, и со страхом подошла к старинному трюмо. На лбу явственно виднелись три неглубокие морщины.
— Ну вот опять, — констатировала Екатерина.
Вопреки ожиданиям Гука, её тон был спокойным и почти обречённым.
— Выходит...
— Выходит, дело не в еде и не в алкоголе, — перебила Екатерина, поворачиваясь к профессору. — Просто эффект от твоего лифта длится всего сутки!
— Екатерина Петровна, теперь мы знаем, что дело не в вас, и я постараюсь изменить аппарат, чтобы его действие продолжалось дольше...
Она накрыла глаза дрожащими пальцами.
— Вообще-то я рассчитывала на всю жизнь.
Некоторое время Гук размышлял, как бы так выразиться, чтобы его поняли, но при этом не уволили.
— Осмелюсь вам напомнить… что вернуть молодость и начать жить заново — это совсем не одно и то же.
Екатерина со вздохом упала на постель.
— Может, ты и прав. Начинать новую жизнь на пороге своего восьмидесятилетия — это несколько... эксцентрично.
— Самоуверенно, — почти одновременно с ней сказал Гук.
Екатерина лежала на кровати с холодным лицом, готовая взорваться в любую секунду.
— Гук, прошло уже двадцать лет. За это время можно было сконструировать ракету…
— Покорить природу, Екатерина Петровна, намного сложнее, чем космос. Так что, пожалуйста, не сравнивайте эти задачи в силу их несоизмеримости.
Она не взорвалась. Всего лишь вытерла слезу.
— Когда мы познакомились, ты сказал, что сможешь покорить природу, и я, старая дура, тебе поверила. Поселила тебя в своём доме, дала тебе лабораторию и полную свободу. Вот уже двадцать лет я содержу тебя и твою собаку!
— Ну, положим, Гувера вы содержите только последние двенадцать лет.
— Гук, я устала. Раньше я ещё пыталась себя обнадёживать. На свой прошлый день рождения я запрещала себе думать о том, что вчера мне было семьдесят восемь, а сегодня вдруг стало семьдесят девять. Я мысленно ободряла себя: «Радуйся, Катя, тебе ещё целый год будет всего семьдесят девять. Всё не так уж и плохо!» Но чем ближе мой юбилей, тем меньше у меня оптимизма. Я не испытываю гордости за то, что так долго протянула и так хорошо сохранилась. Есть только... тоска. Я всю жизнь вела неравную борьбу за молодость, и мне будет очень горестно её проиграть.