— Почему он? — спросила я, но мать уже поднесла факел к его волосам.
— Потому что мир не терпит фальши. Потому что мы все – лишь цифры в уравнении, которое должно прийти к нулю.
Пламя поглотило его ресницы, брови, кожу. Запах был как жареное мясо на празднике Теней – единственном, что у нас осталось. Мать завыла, как дикий зверь, а я смотрела, как его руки сжимаются в последний раз, превращаясь в скрюченные корни.
Ночью я вернулась. Луна висела над пепелищем, как гнойный глаз. Его кости остыли, смешавшись с золой. Я просеяла пепел, ища хоть что-то – осколок зуба, как от моего сына. Но нашла лишь оплавленную пуговицу, похожую на застывшую слезу.
— Ты стал удобрением для земли, которая никогда не родит, — прошептала я, закапывая пуговицу. — Прости.
Земля была мертва. Даже черви бежали от нее.
Мать стояла в дверях хижины, ее силуэт – как древнее, неопределившееся дерево, ни живое, ни мертвое.
— Спи, дитя, — сказала она. — Завтра мы пойдем к Серному озеру. Духи обещали…
— Обещали что? — перебила я.
Она не ответила. Ветер донёс запах горелой плоти, и я поняла — он въелся в стены, в одежду, в нас самих. Мы все теперь пахли жертвой.
«Серное озеро»
Озеро в кратере напоминало вырванный глаз, зияющую рану на лице земли. Его жёлтая, вязкая вода, словно расплавленная сера, бурлила и плевалась ядовитым паром, обжигающим горло. На краю этой пропасти мать, воздев руки, молилась, а её тень на поверхности искажалась, напоминая висельную петлю.
"Духи требуют жертвы, чтобы очистить тебя", - произнесла она, снимая платок. "Войди в воду, дитя. Она выжжет твою ложь".
Но я чувствовала фальшь в её словах. Видела её дрожащие пальцы, когда она завязывала на моём запястье нить из её волос, якобы для защиты от духов. Замечала, как она избегала взгляда на мешочек с пеплом моего брата.
"Ты боишься", - прошептала я. "Ты привела меня сюда, чтобы отдать меня им вместо него?"
Её взгляд метнулся к озеру, где под жёлтой плёнкой копошилось что-то тёмное, похожее на клубок слепых угрей.
"Равновесие..." - начала она, но я оборвала её
"Ты хочешь равновесия?"
Я сделала шаг вперёд, и мои пятки повисли над пропастью.
"Тогда давай уравновесим весы".
Лёгкий толчок в спину, словно подтолкнуть споткнувшегося ребёнка. Она упала, не издав ни звука. Озеро приняло её в свои объятия, словно любовник, обволакивая её, проникая в рот и ноздри. Пузыри взметнулись вверх, и я ждала, что она вынырнет - проклятая, преображённая, как библейские пророки, которых поглощали киты и возвращали святыми.
Но она не появилась.
Лишь её платок остался плавать на поверхности, медленно погружаясь, словно лепесток дьявольского цветка.
Я брела вдоль берега, пока ядовитый ветер не заморозил мои пальцы. Ноги привели меня к руинам моста, где среди ржавых балок сидел человек.
Он сидел, скрестив ноги, и затачивал нож. Лезвие сверкало, как змеиная чешуя, а на шее висел крест, сплетённый из проволоки.
"Убийцам здесь не место", - сказал он, не поднимая глаз. Его голос был хриплым, словно просеянным сквозь пепел.
"Я не убийца. Я... уравнитель".
Он расхохотался, обнажив чёрные дёсны
"Вижу. От тебя пахнет серой и детской кровью".
Его звали Тарх. Когда-то он строил "ковчеги" - подземные убежища для богатых. Теперь он собирал дань с мёртвых.
"Мир умер, девочка. Теперь правит тот, кто не боится замарать руки в кишках", - он протянул мне нож. Рукоять была обмотана кожей. Человеческой? "Хочешь выжить? Забудь слова. Запомни запахи: страх пахнет медью, ложь - мёдом, предательство - гнилыми яблоками".
Я взяла нож. Он обжёг мои пальцы, словно лезвие было сделано изо льда.
"А чем пахну я?" - спросила я.
Тарх принюхался, потом усмехнулся
— Дождём. Который никогда не придёт.
«Первая ложь»
Тарх говорил: «Ложь — это семя. Посади её в страхе, и она прорастёт истиной».
Племя «Солёных Когтей» пахло потом и отчаянием. Их лагерь раскинулся на плато, где ветер выгрыз в скалах сотни глазниц — будто земля плакала, глядя на них. Вождь Гракх сидел на троне из скрученных труб, ржавых и острых, как клыки. Его лицо напоминало потёртый щит: шрамы вместо волос, нос, сломанный в трёх местах, губы, сжатые в линию, словно ножевой разрез.
— Ты кто? — прогремел он, когда я вошла, прижимая к груди мешочек с пеплом брата.