— Тень, — ответила я. — Та, что знает, как спасти вас от жажды.
Он засмеялся, и звук этот был похож на камни, падающие в пустой колодец.
— У нас есть вода.
— На месяц. Потом ваши дети будут пить мочу из кожаных бурдюков.
Он встал, и тень его накрыла меня, как саван. Его рука сжала моё горло — пальцы пахли железом и гнилью.
— Лжёшь.
— Духи шепчут мне, — выдохнула я, не моргнув. — Они покажут знак. Завтра.
Он отпустил. Я упала на колени, сдерживая кашель. В кармане жгло лезвие Тарха — тот самый нож с костяной рукоятью. «Не сейчас», — прошептала я ему, как живому.
Ночью я пробралась к колодцу. Вода в нём была мутной, с плёнкой из плесени. Достала мешочек и высыпала пепел брата. Крупинки закружились, словно пеплоситы, и я прошептала слова, которым меня научила мать:
— «Да минует нас чаша сия».
Но чаша не миновала. Утром на дне колодца лежала мёртвая крыса, её тело покрылось кристаллами соли. Люди столпились, шепча: «Духи отвернулись!». Гракх смотрел на меня, его глаза сузились, как щели.
— Что ещё говорят твои духи?
— Бежать на восток — смерть. Там цветы, что пьют плоть. — Я подняла руку, указывая на горизонт, где тучи пепла клубились, словно дым из преисподней. — Но есть место… где вода чиста.
Он схватил меня за запястье
— Если солжёшь — сожгу твои кости для утреннего кофе.
Его дыхание пахло гниющим мясом. Я улыбнулась
— Ты будешь пить из моего черепа, Гракх. И благодарить.
Мы шли два дня. Я вела их через высохшее русло, где камни трескались под солнцем, как черепа. На третий день, когда языки начали прилипать к нёбам, я указала на скалу в форме плачущей женщины.
— Здесь.
Они рыли всю ночь. Лопаты бились о камень, но я стояла, не моргая, пока первый удар не пробил пустоту. Вода хлынула, смешиваясь с их воплями. Они падали на колени, целуя мои ноги.
Гракх подошёл последним. Его глаза блестели, как лезвия.
— Как ты узнала?
— Духи… — начала я, но он перебил
— Врешь.
Его рука потянулась к моему горлу, но я была быстрее. Лезвие Тарха упёрлось ему в живот — туда, где когда-то был пуп.
— Духи любят тишину, — прошептала я. — И я тоже.
Он замер. Впервые за всё время я увидела в его глазах не злобу, а расчёт.
— Ты будешь моей женой.
— Нет. — Лезвие впилось глубже. — Ты будешь моей тенью.
«Отравленные колодцы»
Вода всегда лжёт первой.
Она блестит, как серебро, но в её глубинах прячутся змеиные кольца. Я стояла над колодцем, сжимая в руке корень «плачущей ивы» — белый, жилистый, похожий на скрученные нервы. Его сок не убивал сразу. Он медленно переписывал тело, превращая кровь в сироп, а лёгкие — в мешки с песком. Тарх научил меня: «Смерть должна быть зрелищем. Иначе её забудут».
Луна пряталась за пеплом, когда я вылила яд в воду. Отражение в колодце дрогнуло, и я увидела не своё лицо — лицо матери. «Ты всё ещё молишься?» — спросило оно. Я плюнула в воду. Отражение рассыпалось.
Утром первым умер ребёнок.
Девочка, лет пяти, с косичками, перевязанными тряпьем. Она пила жадно, смеясь, а через час её живот вздулся, как плод «ядовитой дыни». Мать принесла её к моим ногам, вопя: «Духи! Духи наказали нас!».
— Нет, — сказала я, поднимая голову. — Это не духи. Это чистота.
Они замерли, как стая испуганных грызунов. Гракх стоял позади, его глаза сверлили мою спину. Я повернулась к толпе, держа в руке кубок с отравленной водой
— Ваши колодцы кишат гнилью. Вы пили слабость. Теперь выпейте силу.
Сделала глоток. Горло сжалось, но я не дрогнула. Тарх был прав — яд лишь обжигал, как поцелуй.
— Кто хочет жить — пусть выпьет до дна.
Они выстроились в очередь. Старики, матери, воины — глотали, давясь, плача. А я смотрела, как Гракх сжимает рукоять меча, но не решается ударить. Он уже понял: власть теперь пахнет ядом, а не кровью.
К ночи площадь устилали тела. Они корчились, как черви под солнцем, а я ходила меж них, слушая хрипы.
— Зачем? — прошептала юная девушка, её губы потрескались, обнажив розовые дёсны.
Я наклонилась, чтобы она расслышала
— Чтобы вы узнали голод. Чтобы вы полюбили его.
Она умерла, успев схватить моё запястье. Её пальцы оставили синяки в форме полумесяца.
Гракх подошёл, когда лужа крови под ним уже густела, как смола.
— Ты уничтожила нас.
— Нет. — Я провела рукой по его щеке. Он дёрнулся, но не отстранился. — Я спасла вас от надежды.