В первую неделю шли легче, чем ожидалось. Новые впечатления от странствия по удивительной ледяной равнине перевешивали все усиливающийся холод. Впереди размеренно шагал Мудрый Медведь, Железный Коготь ковылял за ним. Огромный зверь иногда пропадал на целый день и возвращался с мордой в засохшей крови. Ваэлин не мог представить, где и какую добычу можно поймать в белой пустыне, столь же мертвой, как альпиранские пески, прекрасные, но лишенные всякой видимой жизни. Красота полнее всего открывалась в сумерках, когда в небе плясал зеленый огонь и его блики мелькали среди льдов. С заходом солнца лонаки почтительно умолкали, лишь шепотом благодарили Гришака за благословение.
Шаман благоговел перед пляшущими небесными огнями, падал на колени, воздевал костяной посох и заунывно, переливчато пел. Ваэлин до сих пор не слышал, чтобы шаман говорил о богах, но к сиянию он определенно испытывал суеверное почтение.
Однажды вечером, когда Ваэлин в очередной раз наблюдал за поющим шаманом, Кираль мрачно заявила:
— Моя песнь открыла мне: он не молится. Он приветствует жену и детей, погибших на льду.
Небесный огонь вихрился, сплетался в диковинные фигуры, тут же распадающиеся на части и сплетающиеся снова в бесконечном танце. Он походил на земной, но в нем ощущалась не всепожирающая ярость, а удивительное спокойствие.
— Он думает, что она там, наверху?
— Не думает — знает. Там души всех живших. Они смотрят вниз и будут смотреть до скончания этого мира.
Шаман допел, оперся на посох и тяжело поднялся.
«Это место за Порогом, ставшее реальностью. Но он хотя бы может видеть то, во что верит», — подумал Ваэлин.
Сперва шли только при свете дня. Пони и лошади были загружены припасами и тащили сани, которые Мудрый Медведь заставил сделать перед тем, как уйти от берега: простые рамы, сплетенные из ивовых прутьев, на полозьях из тюленьих костей. Шрам, как и остальные кони, поначалу боялся льда, необычного холода в ногах. На лед коня удалось завести лишь осторожным понуканием и уговорами. Даже спустя несколько дней животное пугалось нового окружения, словно понимало суровое пророчество Мудрого Медведя, произнесенное перед выходом на лед: «Кони долго не протянут. Придется съесть их в пути».
Дни сокращались, шаман стал вести отряд и в сумерках, пока за горизонтом не исчезал последний солнечный луч. Лагерь разбивали почти на ощупь. Костры разводили совсем небольшие, запас дров быстро иссякал. Высушенный морозом конский навоз неплохо горел, но от него одежда и волосы пропитывались едкой вонью.
— Ох, милорд, вы повели нас в истинно великое путешествие, — однажды изрек Лоркан, чей покрасневший нос едва высовывался из складок тюленьей шкуры, а от дыхания по краям капюшона свисала изгородь сосулек. — Мороз до костей и вонь дерьма с рассвета до заката. Если я, случаем, забыл поблагодарить вас раньше, позвольте сейчас выразить необыкновенную признательность за возможность участия в столь историческом предприятии.
— Заткнись, — устало посоветовала Кара.
Она жалась к костру, ее лицо пугающе побелело. Последние дни дались ей тяжелее, чем остальным. Она плелась в самом хвосте и упрямо мотала головой в ответ на предложения Дарены сесть на пони. Ваэлина мучила совесть, когда он видел, как Кара тянула руки в рукавицах к огню, как глубоко ввалились ее глаза. Следовало отослать ее домой, в Пределы. Она уже слишком много отдала в Алльторе.
К ней подошел шаман, заглянул в лицо, нахмурился и с укором посмотрел на Дарену с Маркеном.
— Чего же вы не делитесь?
Маркен пошевелил мохнатой бровью, озадаченно спросил:
— А что делить? Если она захочет, пусть ест мое.
Шаман фыркнул, указал посохом по очереди на Лоркана, Дарену, Кираль и здоровяка-Одаренного.
— Делить не мясо — силу.
Он осторожно положил ладонь на голову Кары.
— Ей очень надо.
— Но как делиться? — подавшись вперед, нетерпеливо спросила Дарена.
Шаман удивленно посмотрел на нее, захихикал, затряс головой.
— Вы так мало знаете!
Он нагнулся, поднял Кару на ноги, взял ее за руку, а вторую руку протянул Дарене.
— Все делятся!
Дарена встала, взяла протянутую руку, а за ладонь Дарены осторожно взялась заинтригованная Кираль. Маркен поколебался, но все же принял протянутую руку охотницы. А Лоркан сидел и обиженно глядел на соратников до тех пор, пока Ваэлин не подтолкнул его ножнами меча. Лоркан медленно поднялся на ноги, но руки держал скрещенными на груди. Глядя на пошатывающуюся Кару, он спросил: