Асторек умолк, и на его лице появилось отстраненное, озадаченное выражение — он вспоминал то, что не смог понять и принять. Ваэлин знал, каково ему. Он многократно ощущал себя так же.
— Волк, — сказал он.
— Да, — подтвердил Асторек и смущенно улыбнулся. — Медведь остановился в нескольких футах от меня. Он рычал, а глаза его светились чисто человеческой злобой. Зверь медленно приближался, казалось, он наслаждался моим ужасом. И вот уже его окровавленная морда зависла в нескольких дюймах от моего лица, меня обдало горячим смрадным дыханием. Я закрыл глаза, чтобы не видеть полного человеческой ненависти звериного взгляда, но вдруг дыхание перестало обвевать мои щеки — и я снова открыл глаза. Медведь сидел на задних лапах, опустил голову, втянул ее в плечи, и в его взгляде теперь виделся обычный человеческий страх — конечно, не передо мной, но перед чем-то большим и сильным. Я обернулся и увидел волка. Огромного, поразительного волка. Он был больше медведя, сжавшегося от страха. Волк заглянул в мои глаза, и я понял: он видит всего меня насквозь, до последней частички, видит кости, кожу, сердце и душу. И я не ощущал в нем зла. Рядом заскребли по льду. Я снова посмотрел на медведя. Тот развернулся, стремглав помчался в ночь и быстро пропал в ней. Несмотря на ужас и радость, жуткий холод по-прежнему лишал меня сил, выстуживал кожу, отбирал жизнь. У меня помутилось в глазах. Я понял, что умираю. И тогда волк зарычал. А во мне откуда-то возникла неколебимая уверенность, что я не могу умереть здесь. Непонятно откуда у меня нашлись силы встать и заковылять на север, вслед за волком. Он шел впереди, время от времени поворачивался и смотрел на меня, ожидал. Я ковылял за ним многие часы или, быть может, дни, утратив всякое ощущение времени. Если я спотыкался или меня захлестывала волна отчаяния, желания прилечь и отдохнуть на льду, волк рычал, и я шел дальше. Мы остановились, когда в небе замерцал зеленый огонь. Я не знал, что это такое, и упал на колени, думая, что ко мне пришла смерть или безумие. Возможно, мои учителя ошибались, я умер и теперь вижу то, что за вратами погибели. Страха не было, я почти ничего не чувствовал, во мне осталось лишь смирение, осознание пройденного пути, исполненного долга.
— И тогда волк завыл, — сказал Ваэлин.
Асторек закрыл глаза. Дарена взяла Ваэлина за руку, зная, что он тоже вспоминает волчий вой той ночью в лесу, когда волк призвал сеорда к оружию. Ваэлин знал, что Асторек не сможет описать переживание воя, счищавшего все с души, оставлявшего лишь самое нагое естество у немногих, испытавших благословение — или, скорее, проклятие волчьего воя.