— Миледи, я знала, что Отец спасет вас! — звонко и радостно крикнула она.
Надсмотрщик чертыхнулся, занес руку, чтобы отвесить оплеуху непослушной пленнице. Лера не попыталась отстраниться, не сжалась, но наклонила голову и, когда ладонь коснулась щеки, впилась зубами. Надсмотрщик по-женски завизжал, затряс рукой, пытаясь высвободиться, остальные надсмотрщики подскочили с дубинками и кнутами, но Лера только дергала головой, будто терьер, раздирая рану, и выпустила руку, лишь когда спину пробило копье.
Рива слышала, как где-то визжала женщина, ощущала, как что-то твердое бьет по лбу, как по нему сбегает теплая струйка. Рядом гаркнули по-воларски, грубые руки оттащили Риву от решетки, красной от крови. Женский крик утих, и у Ривы перехватило горло. Она вдруг поняла, что смотрит в глаза красному с пляжа, тому, кто, похоже, командовал остальными. Он перестал усмехаться и уставился на нее слегка озадаченно, чуть склонив голову — будто кот, разглядывающий что-то блестящее, незнакомое.
В глазах помутилось. Рива поняла, что усталость, отчаяние и боль сейчас уволокут ее в беспамятство. Но Рива еще нашла в себе ненависть, чтобы продержаться минутой дольше.
— Я — эльвера, — хрипло выговорила она. — Я убила вас больше, чем могу сосчитать, и не намерена останавливаться.
Когда она проснулась, то обнаружила в клетке нового постояльца. Он сидел, обмякнув, привалившись спиной к решетке. Светлые волосы упали на лицо и качались в такт движению повозки. Высокий мужчина и, судя по мускулистым рукам со множеством шрамов, привычный к войне и тяжелой работе. Руки лежат на коленях, толстые запястья зажаты тесно подогнанными кандалами. Рива вздохнула. Воистину набор терзаний для грешных душ у Отца бесконечен.
— Милорд, просыпайтесь, — сказала она и вытянула ногу, коснулась его босой ступни.
С Ривы тоже стащили сапоги, как и с него. Блондин пошевелился, но не проснулся, лишь слабо застонал. Рива ткнула в ногу сильнее.
— Милорд Щит!
Он дернулся, вскрикнул, открыл глаза. К немалому огорчению Ривы, он выглядел совершенно запуганным и растерянным. При виде нее он немного успокоился, но, осмотревшись, едва не застонал от отчаяния.
— Мне снилось, что я умер, — повесив голову, прошептал он. — Это был хороший сон.
— Вас взяли на пляже?
— Да. Нас было с дюжину. Мы уцепились за обломки. Нас носило до рассвета, потом мы выплыли на берег. Мы пошли на север, к месту высадки, но нас догнали эти.
— Охотники за рабами?
— Нет, другие. — Щит сжал кулаки, брякнув цепями.
— Люди в красных доспехах?
— Да. У нас не было оружия. Нечем драться.
Щит издал странный гортанный звук. Рива не сразу поняла, что он смеется.
— Нам дали мечи. Каждому из нас враги дали мечи, чтобы мы дрались. И я дрался… но не сумел никого спасти. Когда бой закончился, они добили раненых и взяли меня, единственного, кто еще держался на ногах. Я им показался забавным.
— Гарисай, — пробормотала Рива.
— Что? — вздернув голову и внезапно оживившись, спросил Щит.
— Когда меня схватили, так назвал меня один из красных. Вы знаете, что это значит?
Он откинулся на решетку, и на его губах появилось подобие прежней саркастической усмешки.
— Да, знаю. И это значит, что нам повезло бы, если бы нас просто убили.
Потекли ужасающе монотонные дни. Пленников не выпускали из клетки. Их рацион составляли две миски каши в день и две кружки воды, которые просовывали сквозь щель в окованных железом бортах повозки. Ложек не дали, пришлось есть пальцами. Для телесных отходов поставили ведро, и требовались совместные усилия, чтобы выплеснуть содержимое через прутья. И то приходилось выжидать, пока погонщик сойдет наземь. Тот любил вовремя хлестнуть быков, чтобы те дернулись и пленников окатило их же нечистотами.
— Красноцвет, — глядя на усеянные красными цветами поля, утром десятого дня проговорил Щит. — То есть мы где-то милях в сорока от Волара.
— Вы знаете эту местность?
— Я побывал здесь юнгой много лет назад. Я тогда еще ходил на торговце и не знал мудрости и выгоды пиратской жизни. Воларцы растят лучший красноцвет, и он всегда приносит изрядный куш — конечно, если выдержишь манеры воларцев и сумеешь договориться.
— То есть ваша ненависть к ним родилась задолго до войны?
— Нет, в те времена это было всего лишь отвращение. Я знаю, что у моего народа множество недостатков, но работорговля среди них не значится. Любой мельденейский капитан, решивший заработать на рабах, становится изгоем и лишается корабля.