— Приветствую ваше величество, — произнесла я и сделала самый глубокий и изящный реверанс, на какой только была способна.
Присев, я не спешила вставать, опасаясь, как бы лицо не выдало пережитого потрясения и тревоги. Как сильно изменился наш рыжеволосый Адонис, некогда крепкий, атлетически сложенный мужчина! Генрих Тюдор, которому в конце июня 1540 года исполнялось сорок девять лет, не только заполнял собой все кресло, но даже не помещался в нем. Глаза, которые теперь бегали, как у затравленного зверя, были едва заметны на расплывшемся лице. Рыже-каштановые волосы поседели и поредели. С того места, где я находилась, низко присев (пока король не сделал мне знака подняться), мне была видна и широкая, с влажными пятнами, повязка под шелковым чулком, облегавшим раздувшуюся правую ногу. И этот человек ухаживал за девятнадцатилетней девушкой, которая обожала танцевать? Я мысленно молилась о том, чтобы он был в хорошем настроении.
— Много лет назад вас ввел в число придворных Кромвель, граф Эссекс, — сказал Генрих, даже не найдя нужным поинтересоваться успехами Елизаветы, хотя девочка накануне недолго пробыла с ним и пришла в восторг от того, что он хотя бы на несколько минут уделил ей внимание.
«Всеблагой Боже, — подумала я, — он сейчас прогонит меня с должности. Кромвель падет и потянет за собой меня».
Я усилием воли взяла себя в руки и справилась с голосом.
— Все верно, ваше величество. Не могу не признать, что на мастера Кромвеля, как его тогда называли, произвели впечатление мое упорство в учебе и горячее желание служить вашему величеству, что я и делала целеустремленно в продолжение многих лет, гордясь вашим доверием.
— Ага. Ну да, — отвечал король, пощипывая бороду цвета соли с перцем и разглядывая меня прищуренными глазами. — Во всяком случае, девочка к вам привязана. Мне кажется, что вы научили ее всему необходимому, кроме вышивания, которое должно быть любимым занятием всякой женщины.
— Все верно, ваше величество. Зато она прекрасно ездит верхом, хотя и не умеет держаться в седле так, как вы.
Он ограничился кивком. Я вспомнила, что ни один комплимент не действует на этого человека, который привык к тому, что все превозносят его до небес.
— Мистрис Кэт, — сказал король. — Елизавета называет вас Кэт.
— Да, ваше величество.
— Она сказала, что вы зовете ее ласковым именем — любушка.
— Елизавета очень милая девочка, и ваше величество вправе гордиться ее ученостью и красотой.
— Это правда. У малышки очень острый, деятельный ум. А волосы темно-красные, как у моей сестры — ее называли Розой Тюдоров. Ладно, к делу.
Кромвелевская песня, подумалось мне: «к делу». Всегда только о деле. Мне было трудно дышать. Что же ждет человека, который на некоторое время стал вторым Уолси, а своей властью в государстве не уступал самому королю? И что будет со мной, если сидящий в кресле мужчина отошлет меня прочь от своей дочери? А что, если Генрих проведал о том, что много лет назад я поддерживала его упрямую дочь Марию? А что, если, — что еще хуже, — Том Сеймур, мнение которого король ценил теперь высоко, ибо тот приходился дядей наследнику престола, солгал ему о моем поведении?
— Я хочу, чтобы рядом с этим ребенком постоянно находился солидный, здравомыслящий, серьезный человек, — сказал король, постукивая по резному подлокотнику кресла унизанными перстнями пальцами. Они налились и стали толстыми, как сосиски. — Я знаю, что вы воспитывались в деревне, привержены новому учению и реформированной церкви.
— Это так, ваше величество.
— И репутация у вас незапятнанная.
Слава Богу, ни Том Сеймур, ни Кромвель не попытались его в этом разубедить. Или король играет со мной, как кошка с мышкой?
— Да, государь, хотя долго жить при дворе — значит навлекать на себя сплетни, и некоторые из них бывают весьма губительными для репутации.
— Это справедливо. Но вот что я хочу сказать, мистрис, слушайте меня внимательно. Елизавета нуждается в постоянном присмотре, поскольку в жилах ее течет кровь развратницы-матери. Нельзя допускать, чтобы она стала ветреной, капризной, а со временем и кокетливой. Следует так направлять ее, чтобы примером ей служило мое царствование и чтобы она ни в коем случае не расспрашивала о своей матери, не воображала ее себе романтической героиней. В отличие от Анны Болейн, ее кузина Екатерина Говард — воплощенная добродетель. Мать Елизаветы не могла подать дочери хороший пример, и ей просто необходимо об этом напоминать.