Нет, нет… Он не сможет, господи, не сможет… Все они тут не зря презирают его и относятся, как к великовозрастному ребенку. Он жалкий слабак…
Но что, если… Да, он не способен ее убить, но ведь из этой ситуации есть и еще один выход. Ник вскочил с дивана, метнулся через комнату. Колени все еще гадко дрожали, да и всего его трясло от пережитого потрясения. Он осознавал, что движется хаотично, действует непродуманно. Но пульсирующее внутри напряжение, отчаяние, сдавливавшее горло, требовали делать хоть что-нибудь.
Мама не переживет… С ума сойдет от горя. Но что же делать? Иного решения нет. Он так больше не может.
Тарелка с недоеденными пирожными, оставшаяся с обеда, стояла на низком журнальном столике. Ник стряхнул сладости на пол, а саму тарелку, примерившись, грохнул об угол стены. Та разлетелась на куски – белые, с сине-голубой каймой. Опустившись на четвереньки, Ник принялся шарить по полу, подбирал осколки, разглядывал их, рыча от досады, расшвыривал в стороны. Пока наконец не отыскал нужный – сектор почти правильной формы с острым, как бритва, краем.
Он сел на пол, привалился спиной к стене, дернул вверх левый рукав рубашки, а в правой руке зажал осколок. Перед глазами мелькнуло мамино озабоченное лицо, глаза ласковые, как весеннее солнце. «Ники, не глупи. Ну что ты?» – мягко произнесла она. Затем вместо мамы появилась Ольга, сказала: «Мне, правда, жаль». И ее отстраненный нечитаемый взгляд как будто потеплел.
Ник мотнул головой, прогоняя видения, примерился и полоснул осколком по проступившим на левой руке венам.
Первой, кого он увидел, открыв глаза, была Ольга. Она не смотрела на него и не видела, что он очнулся. Наверное, поэтому лицо ее было не привычной Нику бесстрастной маской. В глазах, глядевших мимо его головы, за зарешеченное окно, плескалось предгрозовое море. Николас видел в них тревогу, видел кипящую в глубине досаду. Но вместе с тем он видел и печаль, такую глубокую, такую неразрешимую, будто Ольга сжилась с ней уже давно и отчаялась когда-либо развеять.
Он слегка шевельнул забинтованной рукой. Ольга обернулась к нему, и лицо ее тут же замкнулось, закрылось.
– Что… Что со мной? – спросил Ник, еле ворочая не желавшим слушаться языком.
– Тебе вкололи успокоительное, – ровно ответила Ольга. – Здесь был врач. Он остановил кровь, сделал перевязку и укол.
Ник коротко кивнул. Наверное, из-за лекарства, впрыснутого ему в кровь, он не чувствовал ни отчаяния из-за того, что его затея не удалась, ни злобы на тех, кто ему помешал. Весь мир будто бы подернулся серой пеленой. Апатия, безразличие. Какая, в конце концов, разница, что с ним будет. Он перестал принадлежать себе, давно перестал. Не в тот день, когда Ольга, угрожая оружием, заставила его спуститься на яхту. А раньше, когда он впервые увидел ее на пляже – в закрытом купальнике, с доской для серфинга в руках и с развевающимися золотыми волосами, которые она безуспешно пыталась поймать и усмирить на ветру.
Ольга пересела на край его постели, подавшись ближе, внимательно вгляделась в его лицо.
– Зачем ты это сделал, Ник? Мне казалось, мы пришли к некоторому взаимопониманию.
Эти слова неприятно кольнули. Ник поморщился.
– Я никогда не приду с тобой к взаимопониманию. Ты чудовище!
– Вот как? – Ольга помолчала, словно бы вдумываясь в его слова и наконец отозвалась. – Наверно, ты прав.
Этот ответ почему-то раздразнил Ника. Он рассчитывал, что Ольга будет отпираться, что взбесится от его дерзости. Она же спокойно со всем соглашалась.
– Я видел тебя, – прохрипел Ник, с трудом отрывая голову от подушки. – Видел через окно, как ты… Как ты избивала толстяка.
Ольга нахмурилась, подошла к окну, оценила, какой вид из него открывается, и недовольно прищелкнула языком.
– Вот оно что. Я не подумала, что эта часть поместья просматривается из домика.
– Опять скажешь, что тебе жаль? – едко выплюнул Ник.
Но Ольга покачала головой.
– Не скажу. Мне нет нужды изображать из себя человека, которым я не являюсь. Если с твоей точки зрения я выгляжу как чудовище, значит, так оно и есть.
– За что ты его? – спросил Ник, снова опуская голову на подушку.
Он отдавал себе отчет в том, что сам пытается найти для Ольги оправдание. Ждет, что она сейчас объяснит: «Это не то, что ты думаешь. Это все был спектакль, разыгранный специально для тебя. Чтобы испугался и не смел рыпаться». Зачем, зачем он делал это? Только ли потому, чтобы поверить в то, что умная, сильная, отчаянная, умеющая быть такой нежной, Ольга расправляется с людьми просто ради забавы, было так сложно?