Он в сердцах скомкал распечатку со счета, швырнул бумажный комок в урну и поспешил за Олей, которая к тому моменту уже подошла к машине и влезла на пассажирское сиденье.
Порох через несколько минут тоже сел в машину, повернул ключ в замке зажигания и, косясь на Олю острым недоверчивым взглядом, заговорил:
– А ты все же погоди сдаваться, девочка. Не может быть, чтобы Фараон ничего тебе не оставил. Знал он, что его в любой момент могут грохнуть. Обязан был позаботиться о единственном ребенке.
– Ну, как видите, не позаботился, – пожала плечами Оля. – Да вы не переживайте, дядя Слава, черт с ними, с деньгами. Я уж как-нибудь не пропаду. Или, может, у вас на них свои планы были? – не сдержавшись, все же поддела она.
Порох коротко глянул на нее, но промолчал. Только развернул машину и встроился в едущий по проспекту поток автомобилей. Лицо у него сделалось задумчивым, а губы истончились до едва заметной черточки.
С того дня все переменилось. Оля не смогла бы точно назвать признаки этой перемены, просто чувствовала на интуитивном уровне, что теперь все иначе. Порох перестал быть добрым и заботливым дядей Славой, несущим ответственность за судьбу дочери погибшего друга. Наоборот, будто бы стал тяготиться прицепившейся к нему девчонкой, которая еще и подругу потащила за собой. Прожив большую часть жизни с мачехой и отчимом, Оля по одному взгляду, по тону случайно брошенной фразы могла определить, что человека раздражает ее присутствие поблизости. И это раздражение, кипевшее в душе Пороха с той минуты в банке, когда оказалось, что никаких денег на счету нет, чувствовала всей кожей.
Порох не срывался на нее, вел себя вроде бы по-прежнему, только все чаще и настоятельней советовал подумать, повспоминать, где же еще могут храниться отцовские деньги. А слова Оли о том, что никаких денег нет и она понятия не имеет, кого еще о них расспросить, начисто игнорировал.
Они с Машкой продолжали ездить вместе с Порохом «на стрелки». Но если раньше тот не столько полагался на их охрану, сколько сам приглядывал, чтобы кто не обидел девчонок, то теперь и тут все переменилось. Как-то раз во время встречи с тюменскими корешами в сауне Порох отправился в парилку. Олю же, выскользнувшую на минуту в коридор, прижал к стене один из заезжих приятелей Пороха, огромный боров килограмм под 130.
Распаренный, розовый, он лез ей в лицо крупными слюнявыми губами и хватал за грудь пухлыми пальцами-сардельками. Оля, не успевшая даже испугаться, наоборот, выведенная из себя такой наглостью, ткнула раздухарившегося бандита стволом в висок. На шум из сауны прибежал Порох, высыпали его кореша в обмотанных вокруг бедер полотенцах. Оля не знала, как Пороху удалось замять случившееся, но домой он тем вечером прибыл в отвратительном настроении. Машка уже ушла спать, Оля ужинала на кухне. Порох же ввалился хмурый, еще не успевший протрезветь после банных возлияний, и набросился на нее.
– Ты что это, ссыкуха, вытворяешь? Кем себя возомнила? Хочешь, чтобы меня братва грохнула из-за твоих выкрутасов?
– Я что-то не поняла…
Оля отодвинула тарелку с недоеденной мясной поджаркой и уставилась на Пороха.
– Мы с Машкой – твоя охрана. Трахаться с твоими корешами в наши обязанности не входит.
– Охрана, – фыркнул Порох. – Я вас для того и взял, чтоб в вас охрану никто не заподозрил. А то бы с мордоворотами ходил. А ты что творишь? Могла бы и лечь под Борова, ниче бы не отвалилось.
– Порох, падла, не блажи, сукин ты сын, – взвилась Оля, уже успевшая неплохо освоить блатной жаргон.
Она поднялась из-за стола и двинулась на Пороха. Внутри разливалось холодное бешенство – как тогда, когда она расправилась с Петей и мамой Людой. Прижав не ожидавшего такой прыти от юной воспитанницы Пороха к стене, она выдохнула ему в лицо:
– Ты что, тля нарная, рамсы попутал?
– Тихо, тихо… – принялся унимать ее, кажется, и впрямь струхнувший Порох. – Тихо, девочка, ну и характер у тебя. Вся в батю, а?
Он примирительно рассмеялся, похлопал Олю по плечу. Но глаза у него – Оля отметила – были нехорошие, плоские и лживые.
– Ты же сама должна понимать, – тем временем рассуждал Порох. – Коль нашлись бы фараонские бабки, могла бы вложиться в долю, бизнес бы с тобой пополам вертели. Тут бы другой разговор пошел, все бы тебя уважали, хоть и девка ты, и лет тебе мало. А без бабок ты кто? Никто… Вот такая вот, Оленька, арифметика.
Он напоследок снова растянул тонкие губы в улыбке и уплелся наверх, пожелав Оле спокойной ночи.