Донато кинулся к ней, расталкивая на пути зазевавшихся прохожих. Но, когда он хотел обнять девушку, она предусмотрительно отстранилась:
— Осторожно, нас могут увидеть. Моя мать и отчим тоже здесь, только мне удалось от них отделиться. Они думают, что я со своей подругой Гаяне, но я и от нее отстала, когда увидела тебя. Надеюсь, Гаяне меня не выдаст.
— Марина, мне надо многое тебе сказать. — Донато, оглядевшись по сторонам, стал так, чтобы прикрывать собой девушку от посторонних взглядов. — Прежде всего знай: все готово к нашей с тобой семейной жизни. Пусть мы пока невенчанные супруги, но можем жить вместе вполне благополучно. У нас есть дом, поместье, слуги. У тебя будет все, что ты пожелаешь. Я увезу тебя в любое время, только дай свое согласие.
— Но я не могу решиться рассказать об этом матери, — вздохнула Марина. — А если расскажу, она меня не отпустит.
— А ты напиши ей письмо, которое она прочтет уже после твоего отъезда. Материнское сердце не камень: сначала она будет сердиться, но потом непременно тебя простит и благословит.
— Не знаю… может быть. Но вот кто точно не благословит, так это отец Панкратий. Он уже видел меня в Кафе и сказал, что я не оправдала его надежд, что мы с тобой — лжецы.
— Но ведь этот священник и сам не всегда говорил правду. Когда ему было нужно задержать нас в Мангупе, он утверждал, будто кафинские стражники охотятся за мной как за убийцей Заноби. А на самом деле этого не было. Я выяснил окольным путем, что никто здесь не связывает гибель Заноби со мной. Разве что отец Панкратий сам об этом кому-нибудь расскажет. Но не думаю, что ему это на руку. Тем более теперь, когда я узнал то, что интересует феодоритов.
— Ты был у консула? — догадалась Марина.
— Был. И Джаноне дель Боско сам предлагал мне поступить к нему на службу, но я отказался, потому что хочу быть свободным. Свободным, чтобы всегда быть с тобой и защищать тебя.
Марина почувствовала, как теплеет у нее на сердце от слов Донато. Но, не подавая виду, что готова хоть сию минуту идти за ним на край света, она строго спросила:
— А какие новости ты там узнал? Я могу передать что-то важное отцу Панкратию?
— А ты собираешься идти на исповедь к отцу Панкратию?
— Я непременно должна к нему сходить перед тем, как… перед тем, как решусь дать тебе ответ. Я буду просить у него благословения.
— А если он не благословит, что тогда? Ты откажешься уехать со мной?
— Я еще не знаю. — Она опустила глаза. — Но если ты не передашь ему обещанных сведений, то он точно не благословит.
— Похоже, у меня нет другого выхода. — Он невесело усмехнулся. — Мне безразличны интересы как генуэзцев, так и феодоритов, но глубоко небезразлична девушка, которая привыкла слушаться своего священника.
Донато обнял Марину за плечи, так что его широкий плащ окутал ее тонкую фигуру, и повернул девушку спиной к городской улице. Она бросила на него настороженный взгляд, а он заговорил, почти касаясь губами ее уха:
— Передай отцу Панкратию, что из Генуи отправлен кораблями большой отряд пехотинцев…
Далее он рассказал все, что узнал о намерениях генуэзцев помочь татарам в войне за славянские земли. Марина слушала с напряженным вниманием, стараясь запомнить каждое слово. Молодые люди были так поглощены разговором, что не заметили устремленного на них внимательного взгляда. Мужчина лет тридцати пяти — сорока, одетый не то как генуэзский, не то как греческий купец, разглядывал их со стороны улицы, отделившись от толпы, которая следовала за торжественным шествием. К нему повернулись двое его спутников и окликнули:
— Коррадо! Ты что там замешкался?
— Кажется, я увидел знакомое лицо, — отозвался он и махнул рукой. — Вы идите, я вас догоню! Встретимся возле ратуши.
Он направился к Марине и Донато, и молодые люди оглянулись на его восклицание:
— Синьор Латино, вас ли я вижу?
Марина посмотрела на незнакомца с легким испугом, а Донато — с удивлением:
— Коррадо Перуцци? Какая неожиданная встреча!
— А я, признаться, ожидал встретить вас здесь, мессер Донато, — улыбнулся Коррадо Перуцци. — Правда, не надеялся, что наша встреча произойдет так быстро. А все благодаря празднику, выманившему всех горожан на улицы.