После службы девушка подошла к отцу Панкратию с просьбой об исповеди. Священник понял, что речь пойдет о чем-то важном, и объявил Таисии, что может принять исповедь ее дочери прямо сейчас. В глазах матери вспыхнула тревога, но воля отца Панкратия здесь была законом, и Таисия вышла из церкви, оставив Марину наедине с ее пастырем.
Чтобы расположить к себе отца Панкратия, девушка первым делом сообщила ему те сведения, которые ей передал Донато. Выслушав ее, священник пробормотал:
— Что ж, это совпадает с нашими наблюдениями.
— Донато рад был оказать вам услугу. И если в дальнейшем он узнает что-то еще… — Марина запнулась под недоверчивым взглядом священника.
— Неужели латинянин готов служить нам бесплатно? Или ему что-нибудь нужно?
— Единственная благодарность, которую он ждет… и я тоже… это ваше благословение, отче.
— Он пусть ищет благословения у пастырей своей веры, а тебя я могу благословить и принять твою исповедь. — Глаза отца Панкратия словно заглядывали ей в самую душу. — Ты в чем-нибудь грешна?
— Не знаю… Но если моя любовь к Донато — грех, тогда…
— Если я не благословлю твою любовь к латинянину, то ты откажешься от нее?
— Нет, — тихо, но твердо ответила Марина.
— Что ж, тогда я бессилен помешать этой любви. — Священник вздохнул и перекрестил Марину. — Иди с Богом, дитя. У тебя чистая душа и ясный ум, пусть они тебе подскажут, как быть.
Марина ушла просветленная. Хотя прямого благословения своей любви она не получила, да и всей правды о Донато не открыла, но иносказательно суровый пастырь все же позволил ей слушаться собственного сердца.
Вечером того же дня, собрав в узелок самые необходимые мелочи, она вышла во двор, чтобы незаметно, петляя между деревьями, приблизиться к задней калитке. Обстоятельства ей благоприятствовали: вечер выдался сумрачный и во дворе как раз никого не было. Лишь откуда-то из-за сарая раздавался звонкий смех Юрия, игравшего со своей любимой собакой.
И внезапно мысль о матери, о брате пронзила девушку, заставив остановиться и поколебаться в своем решении безоглядно и тайно бежать, скрывшись от родных людей. Она решила попрощаться с матерью хотя бы через брата и, тихонько подозвав к себе Юрия, сказала ему:
— Братик, я прошу тебя, передай маме, что я ее очень люблю, но должна на время уехать. Она все поймет. И тебя я люблю, Юрасик.
Она расцеловала мальчика в обе щеки, а он, удивленно округлив глаза, спросил:
— Ты опять хочешь уехать на целых полгода? Но зачем, куда? Мы же будем скучать по тебе!
— И я по вас буду скучать.
— Так не уезжай!
— Я не могу, Юрасик. Мне надо уехать. Но это ведь не навсегда. Передай маме, чтоб не волновалась, со мной все будет хорошо.
Еще раз поцеловав брата, она пошла к условленному месту. Задняя калитка оказалась заперта, и Марина, став на большой камень возле забора, выглянула за пределы двора. С этой стороны усадьба находилась на некотором возвышении над дорогой и дворами следующего ряда.
На дороге стояла закрытая коляска, запряженная парой лошадей, а рядом переминался с ноги на ногу Донато, нетерпеливо поглядывая в сторону калитки. Увидев вдруг появившуюся над забором голову Марины, он радостно встрепенулся, но девушка, приложив палец к губам, вполголоса пояснила:
— Я не могу выйти, калитка заперта.
Донато подошел вплотную к забору и протянул к ней руки:
— Ты можешь подняться чуть-чуть повыше? Только немного приподнимись над забором, а я тебя подхвачу.
Забор, сложенный из дикого камня, был неровен. И девушка попробовала подтянуться, цепляясь ногами и руками за эти неровности. Но тут сзади она услышала взволнованный, прерывистый голос матери:
— Куда ты? Остановись!
Запыхавшаяся Таисия схватила дочь за плечи, повернула к себе и растерянными, испуганными глазами посмотрела ей в лицо. Марина поняла, что брат успел рассказать матери о странном прощании сестры.
— Мама, родная, не останавливай меня, я все равно убегу, — сказала девушка, обнимая мать и одновременно пытаясь из материнских рук. — Прости меня, но такова моя судьба. Другой судьбы, другого счастья мне не надо!