Глава 8. Первая уступка
Сон не принес отдыха. Ее тело металось в липких кошмарах, где пульсирующие стены смыкались, а щупальца прорастали сквозь кожу. Она проснулась от собственного стона, сердце бешено колотясь. Но что-то было иначе.
Гул станции оставался ровным, однако давящая тишина между его визитами, та самая, что сводила с ума, отступила. Теперь в воздухе витал едва уловимый гул — отдаленный, многослойный, словно эхо чужого разума. Он не был враждебным. Скорее... наблюдающим.
Щупальца разжали свою хватку. Не отпустили, но ослабили хватку, позволив ей сменить позу, согнуть затекшие ноги. Она попыталась отползти, но резкий рывок остановил её — одно щупальце, самое толстое, оставалось туго обвитым вокруг её лодыжки, словно живой канат. Его хватка не причиняла боли, но была абсолютной. Она могла сделать пару шагов, не больше. Достаточно, чтобы растянуть мышцы, но не дойти даже до середины зала. Предел её нового мира — радиус в три шага от пульсирующего Сердца.
Это была не свобода. Это была демонстрация власти. Он давал ей иллюзию пространства, чтобы она острее чувствовала его границы.
Из стены выползло одно из щупалец, неся не обычную вязкую массу, а прозрачную сферу, заполненную густой жидкостью цвета вяленого мяса. Оно зависло перед ее лицом, ожидая. Кей с отвращением потянулась к ней губами. Вкус был... сложным. Землистым, с металлическим привкусом, но без прежней гнили. Энергия медленно разлилась по ее конечностям, отогревая онемевшие ткани.
Он появился не внезапно. Сначала изменился свет — прожилки в стенах замерцали ярче. Потом воздух сгустился, наполнившись запахом озона и статики. И лишь тогда он вышел из тени, его хитиновый панцирь отливал в свете синевой.
Он не приблизился. Не касался ее. Он стоял в трех шагах, как раз за пределом её новой «свободы», его бирюзовые глаза изучали ее с холодным, безоценочным интересом. Взгляд скользнул с её лица на щупальце на её лодыжке и обратно, будто проверяя исправность механизма сдерживания.
«Ты сильнее», — констатировал он.
Мысль была лишена одобрения. Это был вывод, как если бы он отметил повышение температуры в инкубаторе.
— Удивительно, что происходит, когда тебя не пытаются сломать каждую минуту, — хрипло бросила она, отпихивая от себя пустую сферу.
Он проигнорировал сарказм.
«Твой «Дар»... Он не только защищает. Он адаптирует».
— Что ты хочешь услышать? — она устало закрыла глаза. — Что я готова стать матерью твоего роя?
«Нет. Ты лжешь. Но твое тело... начинает понимать».
Он сделал шаг вперед. Одно. Его длинные пальцы провели по воздуху в сантиметре от ее руки. Кожа на ее предплечье сама собой покрылась мурашками, и знакомые фиолетовые узоры вспыхнули на мгновение, повинуясь неосознанному импульсу.
Он видел это. Его глаза сузились.
«Оно учится. Даже если разум сопротивляется».
— Мой разум — это все, что у меня осталось, — прошептала она. — И ты его не получишь.
«Мне не нужен твой разум. Мне нужна твоя биология. А она... откликается».
Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.
«Завтра будет новая пища. Ближе к твоим... прежним предпочтениям».
И он исчез.
Кей осталась сидеть, обняв колени. Да, он дал ей немного еды и немного свободы движений. Но цена была страшнее любого насилия. Он больше не пытался сломать ее силой. Он начал изучать. И приручать. Не ее — ее плоть. И ее тело, измученное и одинокое, начинало предательски откликаться на эту «заботу».
Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль напомнила ей, кто она. Воровка. Не мать. Не королева. Пленница, которая должна сбежать. И первое правило выживания в тюрьме — никогда не благодарить тюремщика за мелкие уступки. Потому что за ними всегда последует новая цепь.
______________________________________________________________________________________
Следующий «день» начался с запаха.
Не с гула или смены света, а с запаха, который выдернул её из тревожной дремоты. Тёплый, мясной, с дымком — аромат, который она не вдыхала с тех пор, как покинула грязные улицы Нового Вавилона. Это пахло... жареным.
Она открыла глаза. Одно из щупалец держало перед ней не сферу, а плоскую, похожую на тарелку, пластину из того же органического материала, что и стены. На ней лежали полоски чего-то тёмного, подрумяненного по краям, и комок вещества, напоминающего пропаренное зерно.