Она посмотрела на свои руки. Фиолетовые узоры пульсировали ровно, будто одобряя сытость. Её тело было счастливо. Её разум кричал от ужаса. И где-то в глубине, под этим ужасом, зрела новая, отчаянная решимость.
Глава 9. Осколок
Тишина после акта была хуже любого гула. Она была густой, тягучей, как сироп, и такой же липкой. Воздух в чреве станции пах озоном, чужим семенем и ее собственной кровью, смешавшейся со сладковатой биологической субстанцией, делавшей атмосферу пригодной для дыхания.
Кей лежала на спине, распластанная на теплой, пульсирующей плоти пола. Щупальца ослабили хватку, но не отпустили, превратившись в живые, дышащие наручники. Ее комбинезон был разорван в клочья. Верхняя часть сползла с плеч, обнажая грудь, испещренную синеватыми пятнами от захватов и тонкими царапинами. Нижняя часть висела лохмотьями вокруг бедер, бессмысленная и жалкая. Ткань была влажной, липкой на внутренней стороне бедер.
Она повернула голову — медленное, давящее движение. Ее взгляд упал на груду тряпья, которая когда-то была ее одеждой. В кармане... В одном из карманов...
Ее пальцы, дрожащие и слабые, из последних сил пошевелились, нащупывая знакомый контур сквозь липкую слизь на ее коже. Небольшой, холодный прямоугольник. Голопроектор.
Она не помнила, зачем взяла его с собой. Глупость. Сентиментальная слабость, за которую наверняка бы высмеял ее любой уважающий себя воровайка. Но сейчас этот кусочек прошлого был единственной твердой точкой в реальности, которая превратилась в кошмар.
С трудом, цепляясь ногтями, она вытащила его. Крошечное устройство уместилось в ее ладони. Она нажала едва ощутимую кнопку на боковой грани.
С тихим шипением в воздухе над ее обнаженной грудью возникло изображение. Не яркое, не четкое — батарея была почти мертва. Но оно было.
Она. Ей лет семь. Волосы, светлые и пушистые, разлетаются на ветру. Она смеется, заливисто и беззаботно, широко раскрыв беззубый рот. И она... мама. Женщина, обнимающая ее за плечи, с таким же светлым ореолом волос. Они стоят на фоне поля. Настоящего, зеленого поля, под небом не грязно-бурого, а голубого цвета. Мама что-то говорит, и Кей-девочка закидывает голову назад, смеясь еще громче.
Тишина зала поглотила звук с голограммы, оставив лишь немую пантомиму счастья.
Кей смотрела на это призрачное свечение, и что-то в ней сжалось в тугой, болезненный узел. Она пыталась вспомнить запах той травы. Звук того смеха. Ощущение теплой руки матери на своем плече.
Не получалось.
Вместо этого ее тело, ее предательское тело, помнило совсем другое. Оно помнило холодный, неумолимый хитин, входящий в нее. Помнило жгучую волну чужого семени, заполнявшего ее, переписывающего изнутри. Помнило конвульсии насильственного удовольствия, которое стирало ее волю, ее личность.
Она провела ладонью по своему животу. Кожа была гладкой, но... иной. Более плотной. Чувствительной. Казалось, она чувствовала пульсацию глубоко внутри, не свою, а чужую, зарождающуюся жизнь, которая не была ребенком. Она была кладкой.
Голограмма мерцала. Изображение девочки и матери поплыло, исказилось и исчезло. Крошечный индикатор на проекторе мигнул красным и потух. Батарея села окончательно.
Тишина снова стала абсолютной. Давящей. Живой.
И в этой тишине, откуда-то из глубин ее разума, доносимой щупальцами, что держали ее, или самой станцией, прозвучал голос Ноктура. Не громкий. Не угрожающий. Констатирующий.
«Зачем ты хранишь сны? Они бесполезны. Ты больше не та, что видела сны. Ты — та, что дает жизнь реальности»
Кей не ответила. Она сжала в кулаке холодный, безжизненный осколок своего прошлого. Слез не было. Была только пустота. Гораздо более страшная, чем боль. Пустота, в которой гас последний огонек того, кем она была.
Щупальца вокруг ее запястий и лодыжек мягко, но настойчиво сжались, прижимая ее к полу еще сильнее, напоминая о ее новом предназначении. О том, что ее реальность теперь была здесь. В этом пульсирующем чреве. В ожидании первого крика того, что она должна была родить.
Голопроектор выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о мягкую, но упругую плоть пола. Этот звук, такой чужеродный и механический, казалось, оскорбил саму ткань станции.