Пульсация вокруг участилась. Из биолюминесцентных прожилок в стенах и полу вырвался тревожный, нервный всполох. Тишина, которая только что была абсолютной, теперь наполнилась низким, недовольным гулом, исходящим отовсюду сразу.
«Чужое,» — прозвучал в ее сознании голос Ноктура, и в нем впервые слышалась не констатация, а легкое, холодное раздражение. — «Ты принесла в гнездо чужое.»
Прежде чем Кей успела что-либо понять, одно из щупалец, державших ее лодыжку, резко отпустило ее и метнулось к упавшему устройству. Оно обвило проектор, и Кей услышала короткий, хрустящий звук. Когда щупальце отдернулось, на полу осталась лишь горстка блестящей металлической крошки и пластиковая пыль. Через секунду сама плоть пола разверзлась, поглотила остатки и сомкнулась, не оставив и следа.
Осколок прошлого был уничтожен. Сметен, как мусор.
В тот же миг Кей почувствовала не боль, а странное, глубокое тепло, разлившееся по низу живота. То самое тепло, что оставил в ней Ноктур, теперь не просто пульсировало — оно концентрировалось, впитываясь в ткани, меняя их на клеточном уровне. Это был не спазм, а сигнал. Сигнал начала великой перестройки.
И щупальца отреагировали немедленно. Они не сжались болезненно, а, напротив, ослабили хватку, как бы давая телу свободу для изменений. Два новых, более тонких и цепких отростка выползли из пола. Но они не стали давить. Они легли на ее живот едва ощутимыми вибрирующими прикосновениями, словно сканируя, считывая данные о процессе. Холодное, безразличное наблюдение Улья.
«Начало», — голос Ноктура вернулся к своей обычной, безжизненной интонации. — «Твое тело принимает свою функцию. Отторгни все, что ему мешает. Даже память».
Кей провела ладонью по коже ниже пупка. Кожа была гладкой, но... другой. Более плотной, словно под ней формировался новый слой, броня для будущей ноши. И это тепло... оно было живым, чужим и навязчивым, как паразит, обустраивающийся в своем новом доме.
Она почувствовала внезапный, легкий спазм — не матки, а всего таза. Кости, суставы — все словно податливо размягчилось на мгновение, готовясь к будущему растяжению. Предательское тело уже начинало подстраиваться под свою новую роль.
Низкий гул станции нарастал, превращаясь в одобрительное, мурлыкающее жужжание. Улей чувствовал, что процесс запущен. Улей наблюдал и ждал.
Гул станции менялся. Из низкого мурлыканья он превращался в упорядоченную пульсацию, словно гигантское сердцебиение. И Кей с ужасом осознала, что ритм ее собственного сердца начал подстраиваться под этот мерный стук. Ба-бум. Ба-бум. Ба-бум. Не ее личный ритм, а часть общего, утробного такта «Абсолюта».
Щупальца не просто лежали на ее коже. Теперь она чувствовала исходящую от них едва уловимую вибрацию — не механическую, а живую, биологическую. И с каждой минутой эта вибрация проникала глубже, в мышцы, в кости, в самый мозг. Это был не просто физический контроль. Это была калибровка.
«Покойся,» — прозвучал голос Ноктура, но теперь он был иным — не единым лучом, направленным в ее разум, а возникающим из самого гула, из вибрации щупалец, из тепла в ее животе. Он был повсюду. — «Твоя энергия должна идти на созидание. Не на борьбу.»
И ее тело послушно расслабилось. Предательские мышцы, которые она пыталась напрячь в тщетном порыве сопротивления, сами собой обмякли. Дыхание выровнялось, подчинившись ритму станции. Даже ее мысли начали замедляться, тонуть в этом монотонном, убаюкивающем гуле.
Она попыталась вызвать в памяти образ матери. Ту самую голограмму. Но картинка была размытой, беззвучной, лишенной эмоций. Как чужая фотография. А вот ощущение прохладного хитина на своей коже, память о заполняющей ее полноте и волнах насильственного удовольствия — это было ярким, острым, живым.
По ее телу пробежала судорога — не от отвращения, а от предвкушения. Червь зависимости, подсаженный Ноктуром, шевельнулся внутри.
«Смотри,» — снова прозвучал голос, и теперь он исходил прямо из тепла в ее животе.