Кей посмотрела вниз. На внутренней стороне ее бедер, там, где кожа была особенно нежной, проступал призрачный, фосфоресцирующий узор. Тонкие, как паутина, бирюзовые линии, похожие на те, что покрывали стены зала. Они пульсировали в такт станции. Ее плоть начинала буквально светиться в унисон с Ульем.
Это было не внешнее воздействие. Это шло изнутри. Ее собственная биология капитулировала и присоединялась к хору.
Внезапно щупальца, лежавшие на ее животе, мягко, но настойчиво раздвинули ее бедра, готовя ее, открывая. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, и она почувствовала, как ее тело откликается на это прикосновение — не сопротивлением, а влажным, предательским теплом. Оно помнило. Оно жаждало повторения.
Гул станции стал громче, настойчивее. Не просто наблюдение. Приглашение. Ожидание.
Где-то в глубине коридоров, ведущих к Сердцу, послышался шелест. Не один. Много. Словно множество тел скользило по биолюминесцентной плоти. Первые слуги Улья уже шли. Не для того, чтобы атаковать. Чтобы свидетельствовать. Чтобы принять свою Королеву.
Кей закрыла глаза. Бежать было некуда. Не только физически. Некуда было бежать внутри собственного черепа. Ее разум медленно затопляло единым, коллективным «Мы».
И самое ужасное было то, что в этом тонущем состоянии она нашла странное, извращенное успокоение. Больше не нужно было бороться. Не нужно было принимать решения. Только подчиниться. Только стать частью.
И когда в проеме двери показалась высокая, перламутровая тень Ноктура, она не закричала. Она просто лежала, с светящимися бедрами и пульсирующим в такт станции сердцем, готовая к следующему уроку плоти.
Глава 10. Голод
Его тень нависала над ней, поглощая тусклый свет живой плоти, что пульсировала вокруг. Он был внутри. Всегда внутри. Не просто в ее теле — в каждом ее вздохе, в каждой пульсирующей жилке на ее коже, в огненном комке голода, что выжигал из нее все, кроме потребности.
Он двигался с той же неумолимой, размеренной ритмичностью, что и гул станции. Каждый толчок был безжалостным напоминанием: ее тело больше не принадлежало ей. Оно было инструментом, сосудом, зависимым от яда, что он впрыскивал в ее самую суть.
Кей лежала на спине, раскинув руки, пальцы бессильно вцепились в упругую плоть пола. Она не сопротивлялась. Сопротивление требовало сил, а все ее силы уходили на то, чтобы не сойти с ума от этого голода. Голода, который он породил и который только он мог утолить.
Ее бедра сами рвались навстречу каждому его движению, предательские мышцы сжимались вокруг него, выжимая ту самую отраву, без которой ее нутро начинало выгорать. Стыд был далеким, абстрактным понятием, затуманенным всепоглощающей физиологией. Она ненавидела его. Ненавидела ту часть себя, что извивалась под ним в немом истоме за большим.
Его длинные, хитиновые пальцы впились в ее плечи, пригвождая к полу. Его бездонные, бирюзовые глаза, лишенные зрачков, были прикованы к ее лицу. Он наблюдал. Изучал малейшую гримасу, каждый сдавленный стон, каждый вздрагивающий мускул. Он был не любовником, а исследователем, регистрирующим успешность своего эксперимента по перепрограммированию биологического организма.
«Ты видишь теперь,» — его голос прорезал ее разум, холодный и ясный, как скальпель. — «Ты видишь тщетность. Твое тело приняло свою истинную природу. Оно жаждет завершения.»
Новый, более глубокий толчок, и волна принудительного, огненного экстаза накатила на нее, смывая последние обломки воли. Долгий, сдавленный крик вырвался из ее губ — не протеста, а капитуляции. Ее тело выгнулось, беспомощно и полностью отдаваясь спазму, который сжимал ее вокруг него с такой силой, что ей показалось, будто ее разрывают на части.
В тот же миг он издал низкий, победный рык и излил в нее новую порцию жидкого огня. И на этот раз это было не просто семя. Это была награда. Лекарство.
Мгновенное, всепоглощающее облегчение. Голод отступил, сменившись тяжелой, густой истомой, странным, чуждым умиротворением. Ее мышцы обмякли, дыхание выровнялось, подчинившись ритму его дыхания.
Он медленно вышел из нее, но прежде чем она успела ощутить пустоту, его руки скользнули под ее спину и ягодицы. С той же безразличной силой, с какой поднимают инструмент, он перевернул ее и посадил себе на бедра, спиной к своей груди.