Оно медленно отвело руку от ее живота. И снова посмотрело на меня. На мою окровавленную ногу. На мое пустое оружие. На мое лицо, искаженное отвращением и горем.
Затем оно кивнуло. Всего один раз.
И стена хитиновых тел передо мной снова пришла в движение. На этот раз они шли медленно, не спеша, отрезая последние сантиметры пространства. Их клешни поднялись, готовые разорвать меня на куски. Я вжался в стену, пытаясь стать меньше, исчезнуть.
Я видел, как Кей снова открыла глаза. В них не было слез. Только пустота. Пустота и тихое, ледяное отчаяние. Она видела мою смерть. И принимала ее как неизбежность.
Последнее, что я почувствовал, прежде чем первая клешня вонзилась мне в плечо, с хрустом ломая ключицу, — это не боль. Это было всепоглощающее чувство стыда. Стыда за то, что я был так слеп. За то, что пришел сюда. За то, что заставил ее увидеть, как я умираю.
Боль в плече была тупой и разлитой, будто мне навалили на спину мешок с цементом. Ключица — точно, сломана. Я попытался дернуться, и в голень впилось что-то острое, заставившее меня скривить рот в беззвучном крике. Еще одна клешня зажала предплечье.
Они не рвали. Прочно держали. Как тисками.
Я видел, как Кей отвернулась. Ее плечи напряглись, но она не издала ни звука. Просто перестала смотреть.
Меня оторвали от пола. Тело провисло на клешнях, как тряпка. Голова закружилась. Где-то внизу капала кровь. Ее тут же впитывала шершавая, теплая плоть пола.
Хозяин этого места смотрел на меня без интереса. Как на отработанный материал. Дело сделано.
Понял я все или нет — уже не имело значения. Ее тут не спасти. Мне отсюда не уйти. Все просто.
Меня потащили прочь. Все, что я видел последним, — это спину Кей. Она сидела неподвижно. Светящиеся узоры на ее коже мерцали ровно. Она уже была здесь своей.
Тьма накатила быстро и без всяких сожалений.
Глава 14. Плоть и логика
Щупальца, державшие Кей, внезапно ослабли. Не в знак милосердия — просто фокус внимания Улья сместился. Все ее существо, привыкшее к постоянному давлению, остро ощутило эту пустоту. Она лежала на теплой, дышащей плоти пола, и тишина после недавней схватки давила тяжелее любого захвата.
Медленный поворот головы. К месту, где только что был Грек, уже ползли существа. Не спеша, с жуткой, выверенной точностью. Их хитиновые панцири сливались с биолюминесцентным сиянием пола, создавая иллюзию, что двигается сама станция. Они облепили пространство — пол, стены, потолок — превратив его в живую, шевелящуюся массу.
Раздался звук. Короткий, влажный, не крик, а именно что-то вроде хлюпающего всасывания. Звук идеальной утилизации.
Так же методично, как и появились, они отползли. Исчезли в щелях и складках плоти станции. Пол сиял стерильным, ровным светом. Ни капли, ни намека на то, что секунду назад здесь убили человека. Только гул «Абсолюта» — теперь более насыщенный, глубокий, словно гигантский организм получил порцию качественного топлива и с удовлетворением переваривал его.
Тень упала на нее раньше, чем она услышала его шаги. Вернее, не шаги — он не шагал. Он просто возник рядом, выплыв из полумрака. Ноктур. Его глаза, два уголька тлеющей бирюзы, скользнули по очищенному месту без малейшего интереса и остановились на ней.
Его пальцы, холодные и твердые, как отполированный обсидиан, легли на ее живот. Кожа под ними уже не была человечески мягкой — она стала плотной, упругой, готовой выносить тяжесть.
И это случилось. Четкий, неоспоримый толчок изнутри. Не шевеление, а именно толчок. Ее собственные мышцы живота ответили ему легким, ритмичным спазмом — не отторжением, а скорее... обхватом. Ее биология уже работала против нее, подчиняясь новой программе.
Он не сказал ни слова. Не было в его взгляде ни торжества, ни злобы. Лишь холодная констатация: эксперимент идет по плану. Переменная устранена, основной субъект стабилен.
Кей перевела взгляд с его лица на сияющий, чистый пол. Она искала в себе боль, гнев, отчаяние — все, что должно было переполнить ее после гибели Грека. Но нашла лишь леденящую пустоту и странное, отстраненное понимание: все, что происходило, было частью безупречного, безжалостного процесса. Сопротивляться — все равно что пытаться остановить закон тяготения.
Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его лицо — уставшее, испуганное, в последний миг полное понимания и жалости. Но картинка была блеклой, как старая фотография. А вот ощущение его руки на ее животе было ярким и настоящим.