Следующая волна накатила почти сразу. И снова — ощущение освобождения, смешанное с чувством пустоты и физического опустошения. Второй. Третий.
Она потеряла счёт. Её мир сузился до циклов невыносимой боли и коротких передышек, когда её тело готовилось к следующему рывку. Она была машиной по производству, и её детали изнашивались с каждым толчком.
И вот настал последний, самый мучительный акт. Её тело выгнулось в неестественной дуге, кости таза хрустнули, и нечто крупное, твёрдое и окончательно чуждое вышло из неё, оставив после себя ощущение вывернутого наизнанку нутра.
Тишина.
Боль отступила так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь гуляющую дрожь и абсолютную, физическую опустошённость. Она лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как жизнь покидает её вместе с последними остатками её человечности.
И тогда раздался звук. Не крик новорождённого. Это был тонкий, пронзительный, металлический визг. Первый крик нового Улья. Его подхватили другие — такие же резкие, безжизненные и полные хищной радости. Звук множился, отражаясь от стен, пока весь зал не наполнился этим леденящим душу хором.
Щупальца наконец ослабли. Но она не могла двигаться. Она была пустой оболочкой.
Ноктур приблизился. Он посмотрел на неё, затем на визжащую в углу зала кучку новорождённых существ, которые уже начинали проявлять активность, пытаясь встать на дрожащие конечности.
«Функция выполнена,» — прозвучало в её сознании. В его «голосе» не было ни благодарности, ни одобрения. Лишь констатация. — «Первая кладка. Качество приемлемо».
Он повернулся и ушёл. Его интерес к ней как к инкубатору иссяк. Сейчас его внимание занимало потомство.
Кей лежала и слушала, как визг её детей наполняет зал. Это был звук её поражения. Звук её конца. И самый ужасный, самый чудовищный парадокс заключался в том, что, слушая его, она не чувствовала ничего, кроме полного, безразличного покоя. Её работа была сделана.
И в этой пустоте, на дне её истощённого сознания, всплыла странная, отстранённая мысль. Как быстро. От первого толчка в животе, того самого, что совпал со смертью Грека, до этого леденящего душу визга прошло... сколько? Дней? Недель? Определённо не месяцев. Её человеческое знание о беременности, о долгих девяти месяцах ожидания, теперь казалось нелепой, расточительной медлительностью.
Это не было вынашиванием. Это был инкубационный период. Стремительный и безжалостно эффективный. Её тело, перестроенное чуждой биологией, работало как высокооборотный конвейер. Вспомнились те самые рабочие, за несколько минут поглощавшие и перерабатывающие любые помехи. Та же скорость, тот же принцип. Улей не тратил время. Он потреблял ресурсы и производил результат. Максимально быстро.
Её собственный метаболизм в последние «дни» был сродни горению. Она сжигала себя, чтобы обеспечить бешеную скорость роста внутри себя. Это объясняло изматывающий голод, постоянную жажду, ощущение, будто из неё выкачивают жизнь — потому что так и было. Она была одноразовой биомашиной, топливом и фабрикой в одном лице, рассчитанной на один, максимально производительный цикл.
Человеческий ребёнок нуждается в долгой защите. Эти же существа, эти... личинки, уже через несколько мгновений после рождения пытались встать на хитиновые лапки, их визг был не беспомощным плачем, а первым сигналом готовности к функционированию. Они рождались не беспомощными, а готовыми. Может, не до конца сформированными, но уже способными к базовым инстинктам — питанию, движению, подчинению.
Это была идеальная система для завоевания. Быстрое размножение. Минимальная зависимость нового поколения от родителя. Мгновенное пополнение рядов.
Она, человек, со своей медленной, уязвимой репродукцией, была для них анахронизмом. Диковинкой. Возможно, именно поэтому её «Дар», её уникальная устойчивость, представляла такую ценность. Она была ключом, который позволил им использовать человеческую биологию, не принимая её медлительных, «неэффективных» черт. Они взяли от неё лучшее — форму, потенциал — и выбросили всё лишнее, ускорив процесс до немыслимых для человека пределов.