— Мне нужно знать, что с вами, миледи. Позвольте мне помочь вам.
— Я тебе говорила...
— При всем уважении, я уверен, что это время уже прошло. Томас доверял мне. Я думаю, вы мне тоже доверяете. Я знаю, что с третьей меткой я буду куда лучше чувствовать состояние вашего здоровья. Вы сможете забирать силу у меня, когда вам будет нужно...
— Это смерть для тебя, Бран и тот тебя переживет.
— Я знаю.
Лисса прикрыла глаза.
— Почему ты хочешь принести себя в жертву, Джейкоб? Из-за твоего отношения ко мне, или это рыцарство?
— И то и другое, миледи. Да за один секс с вами я готов умереть.
— Джейкоб, это не шутки.
Она поморщилась от боли и отвернулась к стене, и Джейкоб не стал настаивать. Вместо этого он принялся тихо напевать гэльскую колыбельную. Когда погибли его родители, ему пришлось привыкать к мысли, что он больше никогда не ощутит ласкового прикосновения материнской руки перед сном. В первые месяцы он, бывало, просыпался охваченный страхом и тревогой. Но мама словно оставила в голове Гидеона особый будильник: как только младший брат открывал глаза, напуганный подступившей тьмой и одиночеством, старший тут же вставал, присаживался на краешек его кровати, гладил его по колену и пел песни, которые певала мать. У Гидеона тогда ломался голос, и он нещадно перевирал мелодию.
Итак, Джейкоб мурлыкал колыбельную, пока раздевал Лиссу, укрывал одеялом и расчесывал ей волосы: он знал, что она чувствует себя лучше, когда они в порядке. Затем он опустил ее голову обратно на подушку и сменил горячий компресс.
— Это из-за Карнала все началось, миледи? В тот раз приступ протекал по-другому.
— Не знаю. Может, и из-за него...
Джейкоб взял ее за руку и начал массировать точку между большим и указательным пальцами.
Постепенно боль начала оставлять Лиссу. Она открыла глаза.
— О! Это помогает.
— Акупрессура. Приятно знать, что кое в чем мы не так уж отличаемся.
— Ты и Томаса так лечил?
— Он меня этому научил. Миледи, если это не причинит вам новой боли, может, по крайней мере, вы расскажете мне, как вышло, чтобы отослали Томаса? Я знаю, что это как-то связано с вашей болезнью. И с его.
Лисса снова закрыла глаза. Джейкоб заслуживал того, чтобы знать правду. Что еще важнее — ему нужно знать. Иначе он не сможет защитить себя от ее врагов. Взять хотя бы Карнала... Как он смотрел на нее сегодня! В его облике и поведении таилось что-то новое, какое-то волнение, словно у мальчишки, сгорающего от желания поделиться секретом и при этом наслаждающегося самодовольной мыслью: я, мол, знаю что-то интересное, а вы — нет!
Лисса решилась.
— Когда я была замужем, — начала она негромко, — мне бы стоило найти служанку, но мы обычно лучше уживаемся со слугами противоположного пола. Томас... Томас был тихим ученым человеком. Монахом. Я освободила его от сексуальной части договора между господином и слугой. Рекс этого не понимал. Он бы придумал столько всяких издевательств, которым можно подвергнуть мужчину, давшего обет безбрачия. А со временем стало только хуже.
Потому что Томас знал, что этот Рекс — настоящее чудовище, подумал Джейкоб и поморщился, когда она пристально взглянула на него, напоминая, что его мысли теперь открыты.
— Я подбила Томаса съездить в короткий творческий отпуск в его монастырь в Мадриде. При всей любви и верности мне, которые я не ценила так, как следовало бы, ему нужно было откуда-то черпать энергию, чтобы питать собственную душу. Монастырь был таким местом для Томаса. «Это лишь кусок земли, куча камней», — говорил он мне. Но я-то знала его сердце. Я продолжала уговаривать его поехать туда, побыть там какое-то время. Здесь все было в порядке. Никаких бурь на горизонте.
— Томас понимал, да и я пыталась научить тебя, что слуга не должен встревать между двумя вампирами. Мы относимся к вам вовсе не как к детям. Вы — инструменты, вы — часть нашей воли. Томас, поживший монашеской жизнью, лучше многих понимал концепцию покорного служения. Он как нельзя лучше вписывался в этот образ. — Она замолчала, провела пальцами по ноге Джейкоба, который как раз менял ей компресс.
— Прошу прощения, миледи.
Он неохотно отошел от нее, чтобы налить в тазик еще горячей воды.
— А ты — нет, — пробормотала она.
Джейкоб поднял голову, глядя в зеркало ванной. Слишком поздно он вспомнил, что ее отражения там не будет, зато он увидел собственный потрясенный взгляд, который заметила и Лисса. Зеркало отражало только его самого — таким, по замыслу госпожи, должны были быть и их отношения. Он вернулся к ней, поправил сбившееся одеяло. Она вздохнула.