— Восемьдесят миль, а может быть, и девяносто, если не все сто, — сказал Регинхард. — Утомительная поездка. Если бы ты послала за мной, то я прибыл бы к тебе со всей доступной мне быстротой.
— Ты слишком сильно обременен делами Церкви и укрепления веры в народе. А я же не осмелилась долго ждать. — Действительно, если бы она промедлила, то епископ мог бы получить известия из других источников, а это было бы чревато тем, что его мнение сложилось бы не в той форме, в какую она рассчитывала привести его.
Регинхард кивнул.
— В таком случае ты поступила отважно, королева, тем более сейчас, когда ты оплакиваешь своего отважного сына.
Эти слова внезапно, против воли Гуннхильд, вновь явили в ее памяти образ Гутхорма — младенца, которого она держала на руках, подростка, превращавшегося в юношу, а затем в мужчину, так похожего на ее отца своим видом, чрезмерным упрямством, грубой веселостью, а временами и добротой — кровь крови, сын ее Эйрика. У нее на мгновение перехватило дыхание; под веками защипало. Она несколько раз моргнула и произнесла заранее заготовленные слова:
— Я и мои дети, его братья, заказываем мессы за упокой его души.
Хотя главным их желанием было — отомстить.
Как и в Норвегии, и в Англии, и на Оркнеях, здесь, в Дании, Гуннхильд плела сеть для ловли сведений. Корабли торговцев ходили повсюду, где только была возможность что-то купить или продать и не пострадать от войны. Моряки разговаривали с моряками, или со шлюхами, или с любыми встречными. Некто непритязательный, незаметный, возможно, забившийся в самый угол гостевого дома, по поручению королевы слушал эти рассказы, а потом пересказывал ей. Иногда она встречалась с людьми, прибывавшими сюда по каким-то делам, и выслушивала их. Люди стали привыкать к ее проницательным вопросам. Много вопросов за королеву задавал Киспинг. А ведь существовали и иные способы получения сведений, хотя Гуннхильд пока еще могла безопасно пользоваться ими лишь изредка и украдкой.
Впрочем, именно таким способом она услышала строфы из поэмы, которую скальд Гутхорм Синдри — Гутхорм! — пел королю Хокону Воспитаннику Ательстана после победы в Кёрмте.
Гнев, холодный, как зимнее море, мгновенно унес прочь нахлынувшую было на Гуннхильд печаль. Однако сквозь свои мимолетные мысли она слышала слова епископа:
— Но, насколько мне известно, они не оставили своих притязаний на власть в этом мире. Как, я думаю, и ты, их мать.
Гуннхильд полностью овладела собой.
— Да, они должны вернуть свои неотъемлемые права. Я приехала к тебе, преподобный отец, чтобы поговорить именно об этом, ибо мой сын король Харальд и я живем в области, освящаемой твоими молитвами.
Она заметила, что старик слегка встревожился:
— Я не могу в таком деле поддержать ни одну из сторон, госпожа.
— Даже когда речь доходит до дела Христовой Церкви?
Он несколько успокоился; ведь его паства была ничуть не менее воинственной, чем ее некрещеные соседи.
— Архиепископ Гамбургский не принял никакого решения. Мать-Церковь может только лишь молиться за то, чтобы ее дети жили в мире друг с другом.
— И с язычниками? — резко бросила она. — Или с теми, кто отступился от Церкви?
— Что ты имеешь в виду? — промолвил епископ. — Король Хокон… — впервые за все их немногочисленные встречи Гуннхильд услышала в его голосе старческую дрожь, — король Хокон стремится привести свое… привести Норвегию в лоно Церкви.
— Возможно, сначала он так и поступал, господин мой епископ, но, конечно, не от чистого сердца. Король Харальд Гормсон не позволяет никому и ничему встать на пути приведения датчан к покорности. — Что из того, что многие уже были христианами, а из язычников лишь немногие казались столь же закоренелыми идолопоклонниками, какими были в большинстве своем норвежцы. Возможно, это было связано с характером датских земель, всегда широко раскрытых для всего внешнего. Она решительно отогнала бесполезную мысль. — Но ведь тебе наверняка известно, что Хокон дважды уступал требованиям язычников и принимал участие в их кощунственных жертвоприношениях.