Бедный Альберт был рад встрече с семьей, но эта радость не могла изгнать чувство скорой разлуки с Викки, и от этого он с каждым днем выглядел все более унылым.
Состоялся парадный ужин, специальное представление «Макбета» в Театре Ее Величества в честь бракосочетания и, наконец, большой бал.
И вот наступил великий день. Он напомнил мне мою собственную свадьбу. Так много событий произошло с того дня, когда я и Альберт поженились. С тех пор я сильно изменилась — из легкомысленной любительницы развлечений, считавшей танцы до утра верхом блаженства, я превратилась в королеву моей любимой страны, мать девяти детей — Альберт многому меня научил. Скольким я была ему обязана. Скольким вся страна была ему обязана! Как бы я прожила все эти годы без него! Неудивительно, что чувства переполняли меня; это были счастливые чувства. Но Альберт был несчастлив. Он не мог вынести мысли о разлуке с дочерью.
В этот день я проснулась рано утром и сразу же написала записку Викки. Писать было так легко: мне всегда было легче выразить свои мысли на бумаге. Я писала ей о важности брака, о том, что это святой и тесный союз, который, по моему мнению, значит намного больше для женщин, чем для мужчин.
В то время как я одевалась, пришла Викки. Она с чувством поцеловала меня и поблагодарила за письмо. Она подарила мне брошь с прядью своих волос и сказала, что постарается быть достойной меня, что меня глубоко тронуло. Она пожелала одеваться в моей комнате, чтобы я осмотрела ее туалет. Как восхитительно она выглядела в белом шелковом платье с кружевом. Вошел Альберт, и с нас сняли дагерротипный портрет. Все было так трогательно, что я не могла стоять спокойно, и портрет получился довольно расплывчатым. А потом настала пора ехать.
Когда мы направлялись из Букингемского дворца в Сент-Джеймский, улицы были заполнены народом, приветствовавшим нас. Это было так похоже на другой день восемнадцать лет назад — и в то же время так непохоже. В такой день не уйти от воспоминаний. Вместо Викки я видела себя, молоденькую наивную девочку, быть может, более наивную, чем она.
О да, столько перемен! Меч нес лорд Пальмерстон, и я не могла не вспомнить моего бедного дорогого лорда Мельбурна, как он гордился мной в тот день. Я вспомнила, как он взглянул на меня со слезами на глазах и потом сказал: «Вы проделали все великолепно, мэм». Как это меня тогда поддержало. А теперь настал черед Викки.
Я была рада увидеть маму, которая выглядела прекрасно в лиловом бархате с отделкой из горностая и лилового и белого шелка. Мама умела выбрать королевские цвета! Я вспомнила, сколь плохи были наши отношения до моего замужества. И как все изменилось! Альберт — и быть может, мама тоже — научили меня быть более терпимой, и мы теперь были намного счастливее! Самой большой радостью для мамы были дети; она их очень любила и, когда они не слушались, просила не наказывать их, потому что ей было невыносимо их жаль. Со мной же она была совсем другой! Я никогда не забуду уколы остролиста, который меня заставляли носить под подбородком.
Рядом со мной были Артур и Леопольд. Я внушила им, какой это был торжественный момент и как они должны хорошо себя вести. На них это произвело должное впечатление.
Потом я увидела, как вошла Викки, по одну руку от нее был Альберт, а по другую — дядя Леопольд. Фритц выглядел очень бледным и взволнованным.
Было так умилительно видеть их уже новобрачными, выходящими под звуки «Свадебного марша» Мендельсона.
Затем мы вернулись в Букингемский дворец и вышли на балкон, под которым собралась приветствующая нас толпа. Это был замечательный день, день смятения чувств. Позже юная чета отбыла в Виндзор на несколько дней своего медового месяца.
День отъезда Викки быстро приближался. Мне не хотелось, чтобы он наступил, потому что я знала, как тяжело будет нам с Альбертом перенести прощание с дочерью. Правда, иногда мне не хотелось ее присутствия на наших уютных ужинах, но все же она моя дочь; и то, что она теперь стала замужней женщиной, сблизило нас. Я начала волноваться, как сложится ее жизнь в Пруссии. Дома ее избаловали, и я не была уверена, что новая семья будет обожать ее так же, как мы — вернее, как Альберт.
Когда пришла пора прощаться, дети горько плакали, а я хоть и пыталась, но удержать слезы не смогла. Альберт выглядел изнуренным, нездоровым и прямо-таки убитым горем. Он сопровождал их до Грейвзенда, где они должны были сесть на пароход. Он, как мог, оттягивал момент расставания.